Это некоммерческий фанфик по мотивам вселенных The Witcher и Disco Elysium. Все права на оригинальные произведения, персонажей, названия и элементы миров принадлежат их соответствующим правообладателям. Автор фанфика не претендует на владение ими. Возрастной рейтинг: rated R (18+). Текст содержит ненормативную лексику, алкоголь, вымышленные наркотики, насилие, и прочие темы, предназначенные для совершеннолетней аудитории.
“Когда мужчина проводит час с красивой девушкой, ему кажется, что прошла минута. Но стоит ему просидеть минуту на горячей плите — и она покажется длиннее часа. Вот что такое относительность”.
— Шутка, традиционно приписываемая Альберту Эйнштейну
РАССКАЗЧИК – Постояв с полминуты, ты тоже бредёшь к лестнице на второй этаж, как вдруг слышишь знакомый голос. Это Калькштейн – учёный, алхимик и храбрый капитан первой межзвёздной экспедиции. Перед ним громоздится целая батарея пустых тарелок, мисок и кубков. Он расплывается в улыбке и энергично машет рукой, приглашая присоединиться.
КАЛЬКШТЕЙН – Друг мой, а вы сегодня припозднились! Неужели опять сражались с полчищами чудовищ, спасали невинных дев и восстанавливали вселенскую справедливость?
РАССКАЗЧИК – Учёный хихикает, подвигает для тебя стул и вдруг вопит трубным гласом.
КАЛЬКШТЕЙН – Хозяин, ещё курицы, картошки и лучшего сыра для людей науки! И две бутылки красного вина, ибо мы намерены совершить великие открытия!
ПОРОК [Элементарно: Успех] – Надеюсь, ты готов… Потому что эта ночь войдёт в историю. Вызима – а то и вся Темерия – сегодня содрогнётся. Звёздные братья вновь объединились, и теперь их ничто не остановит!
РАССКАЗЧИК – Ты усаживаешься рядом и отвечаешь на рукопожатие алхимика.
ТЫ – Приветствую, Адальберт! Да, денёк сегодня выдался тот ещё… Пытаемся разобраться в обстоятельствах убийства, но дело движется туго.
КАЛЬКШТЕЙН – Не сомневаюсь, друг мой, – вы отыщете виновного. Разгадка, добытая упорным трудом после множества ошибок и неудачных опытов, ценится куда выше той, что случайно свалилась на голову.
РАССКАЗЧИК – Он торжественно поднимает кубок.
КАЛЬКШТЕЙН – Кстати, если мои скромные познания могут хоть чем-нибудь помочь расследованию, не стесняйтесь спрашивать.
НАУЩЕНИЕ [Легко: Успех] – Спроси о лабораториях. Но вежливо и аккуратно. Не вздумай намекнуть, что он имеет к этому какое-либо отношение.
ТЫ – Честно говоря, у меня действительно появился один вопрос, связанный с расследованием… Возможно, убийство каким-то образом связано с торговлей наркотиками. Один осведомлённый господин утверждает, что здесь, в Храмовом квартале, действуют подпольные лаборатории. Разумеется, я ни в коем случае не предполагаю, что вы с ними связаны. Просто подумал: алхимики наверняка знают друг друга или хотя бы слышат о том, что происходит в общих кругах. Быть может, до вас доходили сплетни?
РАССКАЗЧИК – Учёный изящным жестом отрезает кусочек сыра, тарелку с которым принёс Гарт. Сыр обладает резким запахом и содержит множество дырок — вероятно, оба признака свидетельствуют о чрезвычайно высоком качестве.
КАЛЬКШТЕЙН – Забавно… Мы ведь беседовали об этом буквально вчера. О том, что происходит, когда алхимией — благороднейшей из наук — начинают заниматься невежды, олухи и люди, начисто лишённые нравственных принципов.
РАССКАЗЧИК – Он отправляет сыр в рот, но на лице не появляется ожидаемого удовольствия.
ЧУТКОСТЬ [Сложно: Успех] – Это негодование неподдельно. Алхимия для Калькштейна — не просто ремесло, а дело всей жизни, предмет обожания. Видеть, как науку превращают в рабыню низменных интересов, для него всё равно, что наблюдать осквернение чего-то священного. Будто кто-то надругался над любимой женой.
КАЛЬКШТЕЙН – И да, пан Бопрэ, я почти уверен: в Вызиме или в предместьях действуют подобные лаборатории. Хотя называть их лабораториями — значит незаслуженно оказывать честь. Скорее уж подпольные вертепы, где грязными руками уродуют научное знание. К сожалению, точное местоположение мне неизвестно. Слухов ходит множество: говорят о катакомбах, заброшенных домах в южной части квартала и даже о каком-то тайном месте в лесу за городской стеной.
РАССКАЗЧИК – Алхимик пожимает плечами и отрезает ещё один кусочек сыра — на этот раз чуть толще предыдущего.
КАЛЬКШТЕЙН – Простите, я не особенно интересуюсь подобными вещами. У меня слишком много собственных исследований, чтобы следить за деятельностью каждого бездаря.
ТЫ – Да-да, я понимаю… А откуда берутся ингредиенты для наркотика? Насколько вообще сложно его производство?
ПОРОК [Легко: Успех] – О-о, вот это прекрасный вопрос! Разумеется, он задан из чисто научного интереса.
КАЛЬКШТЕЙН – Как вы понимаете, сам я ничем подобным не занимаюсь. Однако, насколько мне известно, производство фисштеха не требует выдающихся алхимических познаний. И всё же это не то, что можно смешать на кухне за несколько минут.
РАССКАЗЧИК – Для большего эффекта Калькштейн поднимает в воздух куриную ножку и орудует ей, будто указкой.
КАЛЬКШТЕЙН – Большую часть необходимых веществ можно приобрести прямо в городе, не вызывая особых подозрений. Однако важнейшим компонентом являются семена растения, произрастающего далеко на юге. В наших широтах оно не встречается, поэтому я почти уверен, что сырьё должно прибывать в Вызиму из других стран. Скорее всего — водным путём, вместе с прочими товарами.
КОДЕКС [Средне: Провал] – Хм-м… А что вообще находится на юге? Может, Каэдвен?..
КАЛЬКШТЕЙН – Ergo, если вы намерены искоренить эту напасть, следует обратить самое пристальное внимание на порт, склады и грузовые суда.
СХОЛАСТИКА [Средне: Успех] – Разумно. Лаборатории можно переносить с места на место, но без постоянного притока сырья производство рано или поздно остановится.
ТЫ – Благодарю. Насколько я понял, тот осведомлённый господин как раз заинтересован в прекращении этого подпольного бизнеса.
КАЛЬКШТЕЙН – Что ж, рад слышать! В таком случае ему следует искать не котёл, в котором варят зелье, а руку, которая подбрасывает всё новые ингредиенты.
РАССКАЗЧИК – Закончив мысль, он отгрызает кусок от своей импровизированной указки.
КАЛЬКШТЕЙН – Это действительно большая проблема. Скажем, пару дней назад я собирал кое-какие растения недалеко от городского кладбища… Не станешь же каждый раз обращаться за помощью к девственницам, хе-хе…
РАССКАЗЧИК – Алхимик улыбается, довольный собственной шуткой.
КАЛЬКШТЕЙН – Было уже далеко за полночь… Я почти закончил работу, и вдруг… Краем глаза замечаю, как из городских катакомб, спуск в которые находится здесь же, выходит какой-то ребёнок. Щупленький, невысокий, в тёмной одежде, с большой плетёной корзиной в руках. И это в такое позднее время!
СОЗЕРЦАНИЕ [Средне: Провал] – Как странно. Ребёнок ночью на кладбище, в полном одиночестве…
КАЛЬКШТЕЙН – Подозреваю, где-то там располагается подпольный притон. Возможно, малыш приходил за товаром, чтобы затем распространять на улицах. Представляете, какой ужас?!
СХОЛАСТИКА [Легко: Успех] – Он видел фигуру лишь издалека и в темноте. Предположение о возрасте основано исключительно на малом росте.
КАЛЬКШТЕЙН – …Что ж, если я удовлетворил ваше любопытство, друг мой, предлагаю отвлечься от столь мрачных тем! Вам необходимо хорошенько отдохнуть, чтобы завтра с новыми силами броситься в бой.
КРЕПОСТЬ ДУХА [Средне: Провал] – Честно говоря, ты и правда устал как собака.
РАССКАЗЧИК – Несколько минут вы посвящаете тщательному и вдумчивому жеванию.
ТЫ – Адальберт, позволите задать ещё один довольно странный вопрос?..
РАССКАЗЧИК – Калькштейн уплетает курицу и благодушно улыбается. Кто-то из гостей затягивает песню про девчушку из Виковаро; некоторые из присутствующих начинают подпевать.
ТЫ – Где мы находимся? Я имею в виду — не в какой таверне или городе, а… вообще…
РАССКАЗЧИК – Калькштейн замирает с кубком в руке и несколько секунд озадаченно смотрит на тебя.
КАЛЬКШТЕЙН – Ах да… Амнезия. Признаться, я всё ещё не вполне привык к масштабам вашей… забывчивости.
РАССКАЗЧИК – Он осторожно ставит кубок на стол, вытирает пальцы о салфетку, оправляет манжеты. На лице появляется сосредоточенное выражение профессора, которому только что предоставили редкую возможность объяснить устройство мироздания человеку, не знающему буквально ничего.
КРАСНОРЕЧИЕ [Средне: Провал] – Ну, готовься. Ты сам напросился.
КАЛЬКШТЕЙН – Мы находимся на огромном материке, который обычно так и называют — Континент. Наши предки прибыли сюда с запада более тысячи лет назад, во время события, известного как Первая высадка.
КОДЕКС [Легко: Провал] – Ни черта не вспоминается. Откуда они приплыли? И зачем? Возможно, на прежнем месте закончилась еда и выпивка. Или кто-нибудь придумал собирать налоги.
КАЛЬКШТЕЙН – К тому времени здешние земли уже были населены эльфами, краснолюдами, гномами и множеством других народов. Однако люди с присущей бесцеремонностью довольно быстро решили, что всё вокруг принадлежит им.
ВЛАСТНОСТЬ [Средне: Успех] – Естественный порядок вещей. Кто способен забрать землю, тот впоследствии объявляет, что всегда имел на неё законное право.
КАЛЬКШТЕЙН – Впрочем, сейчас едва ли стоит вдаваться в подробности происходивших войн, переселений и прочих свинств… Война, друг мой, – это самое большое свинство, которое только выдумало человечество… А я лучше расскажу вам одну старую легенду.
РАССКАЗЧИК – Он вновь наполняет кубки и на несколько мгновений задумывается, разглядывая вино на просвет. В багровой жидкости танцует отражение пламени свечей.
КАЛЬКШТЕЙН – Говорят, наши предки очень долго плыли на восток. Куда именно — они и сами толком не знали. Запасы подходили к концу, люди ослабли, начали болеть… Многие уже не верили, что впереди вообще существует земля.
НЕПРЕКЛОННОСТЬ [Сложно: Успех] – Сперва пересыхает рот. Потом трескаются губы, слабеют мышцы, а мысли становятся вязкими и медленными. Без пресной воды человек долго не протянет. От силы два-три дня.
КАЛЬКШТЕЙН – И вот однажды, после особенно страшной ночи, буря внезапно утихла. На рассвете моряки увидели зелёный берег, залитый солнечным светом. После недель среди тумана и тёмной воды он показался им землёй из старых сказаний — местом, где заканчиваются страдания и измученные души наконец обретают покой.
РАССКАЗЧИК – Алхимик мягко улыбается.
КАЛЬКШТЕЙН – Тогда кто-то произнёс слово “Элизиум”. Оно означало нечто вроде благословенной земли или последнего пристанища. Так первые переселенцы и называли этот материк.
СОЗЕРЦАНИЕ [Легко: Успех] – Красивое слово. От него веет чем-то неземным — обещанием места, которого, возможно, никогда не существовало.
ТЫ – Но сейчас его так никто не называет?
КАЛЬКШТЕЙН – Верно, почти никто. Это имя сохранилось лишь в старых хрониках, песнях и трудах особенно патетически настроенных историков. Со временем люди предпочли название попроще.
РАССКАЗЧИК – Адальберт замолкает на полминуты и опускает голову.
КАЛЬКШТЕЙН – Вероятно, от стыда… Как я уже упоминал, довольно скоро выяснилось, что рай этот был населён задолго до нашего прибытия. А мы, явившись из-за моря, с завидным усердием принялись превращать землю обетованную в самый обыкновенный ад.
УМБРА [Сложно: Провал] – Вот оно. Объяснение всему происходящему.
ТЫ – Хотите сказать, мы живём в аду?.. Понимаете, когда вчера я только пришёл в себя…
РАССКАЗЧИК – Адальберт внимательно смотрит на тебя, слегка прищурившись.
КАЛЬКШТЕЙН – …То пытались понять, где именно очутились? Не умерли ли вы? Не оказались ли в загробном мире — возможно, именно в аду?
ТЫ – Что-то в этом роде.
ВЫДЕРЖКА [Средне: Провал] – Произносить это вслух оказалось куда менее приятно, чем можно было ожидать.
КАЛЬКШТЕЙН – Нет, пан Бопрэ, я так не считаю. Просто этот мир… пронизан злом. И потом: ад едва ли был бы настолько нелеп, плохо устроен и переполнен людьми, убеждёнными, что всё идёт согласно плану. Хотя, признаюсь, абсолютной уверенности у меня нет.
РАССКАЗЧИК – Он говорит это совершенно серьёзно. Без улыбки, без пьяной бравады, без желания тебя напугать. И именно поэтому последние слова отдаются где-то глубоко внутри — глухо и тяжело.
УМБРА [Средне: Успех] – Абсолютной уверенности нет. Какая мерзкая формулировка. Она оставляет ровно столько надежды, чтобы её нельзя было назвать ложью.
СХОЛАСТИКА [Невозможно: Успех] – За пределами математических абстракций «полная достоверность» и «абсолютная определённость» встречаются крайне редко. Обычно приходится довольствоваться вероятностью, косвенными признаками и неприятным чувством, что ты всё ещё чего-то не знаешь.
ТЫ – Знаете, я уже размышлял о природе зла. Сказал своему напарнику, что, возможно, зло не существует само по себе. Что это лишь отсутствие добра — как тьма есть отсутствие света.
КАЛЬКШТЕЙН – Да вы и впрямь начитанный человек, пан Бопрэ! Вижу, я не ошибся в вас. Что ж, это почтенная гипотеза. И весьма… утешительная.
РАССКАЗЧИК – Алхимик вращает кубок. Вино омывает его стенки, оставляя красивый узор.
КАЛЬКШТЕЙН – Получается, зло — всего лишь пустота, которую достаточно заполнить чем-нибудь хорошим.
РАССКАЗЧИК – Будто в подтверждение своего тезиса, учёный делает небольшой глоток.
КАЛЬКШТЕЙН – Однако существует и другая теория. Признаюсь, куда менее приятная. Значительную часть зла совершают не те, кто сознательно его выбрал, а люди, которые вообще отказались выбирать. Перестали размышлять, задавать вопросы и пытаться представить, что чувствует другой.
РАССКАЗЧИК – В противоположном углу кто-то громко и протяжно рыгает.
ТЫ – То есть зло рождается из глупости?
КАЛЬКШТЕЙН – Не совсем. Глупец вполне способен оставаться добрым. Я говорю о добровольном безмыслии. Человек выполняет приказ, ставит подпись, запирает дверь, отводит глаза — и всякий раз убеждает себя, что лично он ничего дурного не совершил.
РАССКАЗЧИК – Алхимик ненадолго умолкает, задумчиво наблюдая за тем, как по свече медленно скатывается капелька воска.
КАЛЬКШТЕЙН – Возьмём тех, кто производит фисштех. Один человек толчёт семена и говорит: «Я всего лишь готовлю порошок». Другой очищает раствор: «Я лишь слежу за перегонным кубом». Третий смешивает вещества. Ещё кто-нибудь взвешивает порции, относит запечатанные свёртки на склад… Каждый выполняет простую работу. Никто не видит всего процесса целиком. Никто не смотрит в глаза человеку, который через неделю продаст последнюю рубаху за новую дозу или умрёт в канаве.
ТЫ – Но они ведь понимают, что производят.
КАЛЬКШТЕЙН – Разумеется. Однако знание ещё не означает мысли. Они не спрашивают себя, что получится, когда все отдельные действия соединятся воедино. Каждый видит только собственный стол, собственный котёл и несколько монет, которые получит вечером. А если их всё-таки прижать к стенке, они ответят одинаково: «Я ничего не решал. Я просто делал свою работу».
СХОЛАСТИКА [Средне: Успех] – Значит, зло может быть не отсутствием добра. Оно может быть отсутствием мысли — или намеренным отказом проследить собственный поступок до его последствий.
КАЛЬКШТЕЙН – Самое страшное зло порой до омерзения обыкновенно. Оно состоит из множества мелких, аккуратно исполненных обязанностей, за которые никто не желает отвечать.
РАССКАЗЧИК – Мрачная тема постепенно растворяется в новых разговорах, звоне посуды и пьяных возгласах вокруг. Часа через полтора вы, прихватив очередную бутылку вина и остатки закуски, вновь устраиваетесь на широком бортике фонтана под звёздным небом. Вокруг ни души. Калькштейн дружески приобнимает тебя за плечи и возвращается к любимой теме.
КАЛЬКШТЕЙН – Кстати, насчёт нашей экспедиции, пан Бопрэ… Я совершенно забыл поведать вам одну немаловажную вещь. Как вы уже знаете, свет от звёзд добирается до нас многие годы. Следовательно, сами звёзды находятся в невообразимой дали. Но сколько же времени понадобится нам, чтобы их достичь? Мы ведь не способны двигаться так же быстро, как свет…
ПРОВОРСТВО [Сложно: Провал] – Ты вполне на это способен! …Но, пожалуй, не в таком состоянии.
ТЫ – М-может… магия сумеет придать нам какое-нибудь невероятное ускорение? Ну, кораблю, который будет двигаться сквозь мировой эфир…
КАЛЬКШТЕЙН – Прекрасная мысль, коллега! Да-да, мне тоже приходило это в голову. Магия могла бы разогнать корабль — или, быть может, каким-то образом сократить сам путь. Однако тогда возникает вопрос совсем иного характера…
РАССКАЗЧИК – Он вдруг грустнеет, опускает взгляд на бутылку и несколько секунд рассеянно водит пальцем по её горлышку.
КАЛЬКШТЕЙН – Допустим, мы будем двигаться с невообразимой скоростью и достигнем далёкой звезды всего за полгода. Но сколько времени за эти полгода пройдёт здесь? В Темерии, на Континенте… для всех, кого мы оставим дома?
КОДЕКС [Невозможно: Провал] – Очевидно, тоже шесть месяцев. Время — это время. Оно не может просто взять и начать вести себя по-разному.
ТЫ – Наверное… тоже полгода?
КАЛЬКШТЕЙН – Ответ вполне резонный, однако, боюсь, всё несколько сложнее…
РАССКАЗЧИК – Он поднимает перед твоим лицом обе руки, оттопыривает по одному пальцу на каждой, после чего некоторое время сосредоточенно смотрит на них, словно впервые обнаружил у себя существование конечностей.
КАЛЬКШТЕЙН – Предположим, палец слева — наш корабль. А справа — Темерия. Пока они находятся рядом и покоятся относительно друг друга, время для обоих течёт одинаково.
РАССКАЗЧИК – Пальцы послушно стоят рядом, слегка подрагивая. Ты послушно ждёшь продолжения.
КАЛЬКШТЕЙН – Но если корабль начнёт двигаться с чудовищной скоростью… почти так же быстро, как свет… время на его борту, вероятно, потечёт медленнее.
РАССКАЗЧИК – Левая рука неторопливо уплывает вперёд. Правая, изображающая Темерию, остаётся на месте — почти, поскольку самому учёному становится всё труднее сохранять равновесие.
КАЛЬКШТЕЙН – Для нас путешествие займёт, скажем, полгода. Мы достигнем далёкой звезды, посадим корабль, поднимем кубки и поздравим друг друга с выдающимся успехом. А здесь…
РАССКАЗЧИК – Он печально шевелит правым пальцем.
КАЛЬКШТЕЙН – Здесь, пока мы будем отсчитывать эти шесть месяцев, могут пройти годы. Возможно, десятки лет. Быть может, значительно больше… Я не знаю. Как вы понимаете, никто ещё не разгонял корабль почти до скорости света, чтобы затем вернуться и сообщить результаты.
КОДЕКС [Средне: Провал] – Звучит как полнейшая чепуха. По-моему, он хватил лишнего. Время — не вино, чтобы у одного течь быстрее, а у другого медленнее.
ТЫ – Но почему оно должно идти медленнее?
КАЛЬКШТЕЙН – Эм-м… Возможно, природа просто не желает, чтобы кто-нибудь двигался настолько быстро, и наказывает наглеца подобным образом?
РАССКАЗЧИК – Он хмурится, обдумывая собственные слова, а затем вновь поднимает перед собой два пальца.
КАЛЬКШТЕЙН – Нет, постойте… Представьте луч света, который мечется между полом и потолком корабля. Пока судно неподвижно, луч движется прямо: вверх, вниз, вверх, вниз.
КРЕПОСТЬ ДУХА [Легко: Провал] – Вверх, вниз… Что-то голова начинает кружиться.
КАЛЬКШТЕЙН – Но если корабль несётся вперёд, для стороннего наблюдателя путь света становится наклонным — и, следовательно, более длинным.
ТЫ – Но сам свет ведь не может просто взять и ускориться. Наверное.
КАЛЬКШТЕЙН – Именно! Скорость остаётся прежней, а путь увеличивается. Значит, каждый такой подъём и спуск занимает для стороннего наблюдателя больше времени. И если медленнее движутся воображаемые световые часы, то медленнее должны идти и все остальные часы на корабле. А вместе с ними — сердца, мысли, старение… само время.
КОШМАРНЫЙ МЕДАЛЬОН – Kumpel, у меня уже мозг кипит! Необходимо срочно затушить пожар хорошим глотком бухла. На кой ты вообще спросил его об этом?! Лучше бы поговорили про кулачные бои или самогон…
КАЛЬКШТЕЙН – Это лишь моя теория, разумеется. Но весьма тревожная. Представьте: для нас пройдёт всего шесть месяцев, а вернёмся мы уже в другую эпоху. Все знакомые состарятся или умрут. Короли сменятся, государства исчезнут… И даже трактирщик непременно повысит цену на вино.
РАССКАЗЧИК – Последняя неприятность, похоже, беспокоит его сильнее прочих.
УМБРА [Легко: Успех] – ОХУЕТЬ. То есть вы можете улететь на полгода, а вернуться спустя сто лет?
ТЫ – И никто здесь уже не будет помнить, что мы вообще отправлялись в экспедицию?
КАЛЬКШТЕЙН – Именно, друг мой. Для них мы окажемся чужаками. Возможно, за это время даже язык изменится настолько, что мы не сумеем объясниться с ними. Это будто… путешествие не только в пространстве, но и во времени, понимаете? Волнующе и пугающе одновременно.
ТЫ – Боги… Что вы такое говорите?..
КАЛЬКШТЕЙН – Простите, если мои объяснения напугали вас. Признаюсь, мне и самому стало немного не по себе…
РАССКАЗЧИК – Учёный передаёт тебе бутылку, словно намереваясь нейтрализовать последствия собственной теории проверенным химическим способом.
КАЛЬКШТЕЙН – Но всё же астрономия – это моя вторая страсть после алхимии. Возможно, однажды я целиком посвящу себя именно наблюдению за звёздами… И, конечно же, подготовкой экспедиции!
ТЫ – Тогда – за экспедицию!
РАССКАЗЧИК – Ты делаешь хороший глоток. Вино согревает приятным философским теплом. Грядущее путешествие сквозь холодную бесконечность на несколько мгновений снова кажется превосходной идеей.
ТЫ – Скажите, Адальберт, а что вообще понимают под словом «Вселенная»? Это ведь как бы “всё”? Но если это… вообще всё, то где же её граница?
КАЛЬКШТЕЙН – Отличный вопрос, коллега! Над ним давно бьются лучшие умы. Если под Вселенной мы понимаем всё существующее, то возникает затруднение: что именно может находиться за её границей? Ведь это «что-то» тоже пришлось бы признать частью Вселенной.
СОЗЕРЦАНИЕ [Сложно: Провал] – Э-э, что? У всего должны быть какие-то пределы.
НАУЩЕНИЕ [Легко: Успех] – Даже у человеческой глупости.
ТЫ – Не могу этого вообразить…
КАЛЬКШТЕЙН – Неудивительно.
БРАТСТВО КЛИНКА [Сложно: Успех] – Где-то на тёмной улице бредут стражники Юрайда и Януш – они патрулируют Храмовый квартал. Над крышами раскинулось ясное звёздное небо, а под ногами хлюпает грязь.
ЮРАЙДА – Курва, что за поганая работа… Ночь, холод, ноги мокрые. Ещё какой-нибудь скоя’таэль из темноты стрелу в задницу пустит — и всё… Служил, называется, человек королю.
ЯНУШ – Слушай, Юрайда… А как думаешь, звёзды – далеко?
ЮРАЙДА – Чего?!
ЯНУШ – Ну, вот они над нами. Их много. Если они далеко, значит, мир… очень большой? Может, даже бесконечный? Так говорит один здешний учёный.
ЮРАЙДА – Януш, а тебе не всё равно? Лучше бы интересовался, насколько большой будет твоя получка в конце месяца. Вот это настоящая загадка мироздания, курва.
РАССКАЗЧИК – Он прислоняет алебарду к стене и начинает расстёгивать штаны.
ЯНУШ – А всё-таки интересно…
ЮРАЙДА – Интересно ему. Подержи лучше фонарь, а то я себе, чего доброго, на новые сапоги нассу.
РАССКАЗЧИК – В ночной тишине бодро журчит ручеёк, разносясь звонким эхом по всей Вселенной.
КАЛЬКШТЕЙН – Представьте огромный муравейник. Мы, сторонние наблюдатели, видим его целиком и понимаем: хотя для тамошних муравьёв это целый мир, он конечен. Вокруг простираются деревья, лужайки, реки… Но что может знать об этом муравей, родившийся глубоко внутри и неспособный покинуть свои тоннели? Для него муравейник не находится где-то. Он и есть всё существующее.
РАССКАЗЧИК – Ты на мгновение представляешь крохотного муравья, обречённого вечно ползать по тёмным тоннелям. По какой-то причине его судьба кажется глубоко трагичной.
КАЛЬКШТЕЙН – С Вселенной всё ещё сложнее. Какой у неё может быть внешний наблюдатель? Где он должен находиться, чтобы увидеть её «снаружи»? За пределами всего существующего? Но само это выражение лишено смысла. Где бы наблюдатель ни находился, он уже будет частью Вселенной.
ТЫ – То есть абсолютное «всё» невозможно увидеть как нечто отдельное?..
КАЛЬКШТЕЙН – Именно, мой друг. Чтобы различить предмет, необходимо отделить его от того, чем он не является. Нужна граница. Контраст. Перепад… А если говорить языком математики — направление, в котором нечто меняется быстрее всего. Градиент. Там, где ничего не меняется, глазу и разуму не за что зацепиться.
СОЗЕРЦАНИЕ [Средне: Успех] – Чтобы увидеть здание целиком, нужно выйти из этого здания. Но из Вселенной выйти некуда.
ВЛАСТНОСТЬ [Сложно: Провал] – Ты способен и на такое.
РАССКАЗЧИК – Калькштейн проводит пальцем по воздуху, словно чертит невидимую линию между всем сущим и тем, чего по определению не существует. Линия выходит немного кривой.
СХОЛАСТИКА [Средне: Успех] – Вспомни прежний разговор: добро становится различимым лишь рядом со злом. Свет — рядом с тьмой. …А ты — рядом с людьми, которые способны самостоятельно стоять на ногах.
КАЛЬКШТЕЙН – Всякое определение возникает через отличие одного от другого. Но если перед нами буквально «всё», с чем мы станем его сравнивать? Что поставим рядом?
РАССКАЗЧИК – Учёный вновь воздевает указательный палец. Тот дрожит сильнее, чем прежде, но заключённая в нём мысль сохраняет удивительную устойчивость.
КАЛЬКШТЕЙН – И отсюда возникает забавный парадокс. «Всё» невозможно увидеть со стороны, а «ничто» невозможно увидеть вообще. Для наблюдателя оба понятия ускользают. Не потому, что они одинаковы, — напротив, они предельно противоположны. Но оба оказываются недоступны там, где исчезает сама возможность различать.
СХОЛАСТИКА [Легендарно: Провал] – Из этого можно сделать лишь один вывод.
ТЫ – Значит… всё есть ничто?
КАЛЬКШТЕЙН – Нет-нет, пан Бопрэ. Это было бы уже чересчур просто…
РАССКАЗЧИК – Звёзды над площадью постепенно расплываются. Едва работающий фонтан начинает журчать подозрительно мелодично, а рассуждения Калькштейна становятся всё более грандиозными и всё менее связными. Ещё немного — и вы либо постигнете устройство мироздания, либо уснёте прямо на мостовой.
ПОРОК [Легко: Провал] – Возможно, время действительно замедлилось… Или ускорилось?.. Во всяком случае, эта бутылка опустела гораздо быстрее предыдущей.
РАССКАЗЧИК – На этом последовательное изложение событий заканчивается. Ты совершенно не помнишь, как покинул площадь, добрался до таверны, поднялся по лестнице и оказался в своей комнате. Судя по всему, пространство и время всё-таки претерпели серьёзные искажения.