Луис Уэйн: болезнь, искусство и исторические свидетельства

Если вы взглянете на первую картину в этой статье, то, даже не зная имени художника, возможно, узнаете весьма специфический стиль и скажете: «А, да ведь это тот самый дядька, который рисовал котов, а потом сошёл с ума!» Или даже вспомните расхожую историю о том, что по мере прогрессирования болезни он якобы изображал всё более странных животных, пока те наконец не начали превращаться в совсем уж невообразимые формации. А кто-то, возможно, добавит: «Человек спокойно рисовал себе котиков, а злые сёстры сдали его в психбольницу».

Whatever is the Matter, Priscilla, my Love?

Что ж, это действительно «тот самый дядька» — английский художник Луис Уэйн, творивший с конца XIX века до 1930-х годов. Но его история куда сложнее, чем «сошёл с ума из-за злых сестёр и начал рисовать фрактальных котов». Это необычный человек тяжёлой судьбы, обожавший кошек и считавший их куда умнее, чем было принято думать. Больше того, он создал целую кошачью нацию. На картинах Уэйна животные ведут себя совсем как люди: занимаются домашними делами, играют в теннис, гуляют, читают книги и даже нападают на законопослушных «граждан» этой вымышленной страны.

По моему скромному мнению, Уэйн опередил своё время. Со своими работами он прекрасно вписался бы в интернет-культуру 2010–2020-х годов — с её мемами, стикерами и бесконечным мерчем с котами. В викторианской Англии кошки уже были обычными домашними животными, но именно тогда их общественный статус быстро менялся. Помимо привычной роли мышеловов, они всё чаще становились полноценными домашними компаньонами, возникали породное разведение, клубы и выставки. Первая крупная современная выставка кошек в Британии (о которой мы ещё поговорим) прошла в Лондоне в 1871 году.

Я взялся за эту статью, желая лучше разобраться в судьбе и взглядах Л. Уэйна, а заодно проверить некоторые мифы, окружающие его фигуру. К сожалению, людям вообще свойственно верить в разнообразные легенды — красивые или жуткие; это мне уже приходилось наблюдать, работая над некоторыми историями в жанре true crime.

Я не искусствовед и не историк, но, пожалуй, в каком-то смысле это даже к лучшему. Это не будет «умной» статьёй для специалистов, а скорее попыткой собрать воедино то, что вообще можно установить по сохранившимся источникам: книгам, газетам, воспоминаниям современников и даже медицинским документам Уэйна, некоторые из которых крайне редко появляются в популярных рассказах о нём.

Итак, приступим.

Те самые "калейдоскопные коты"

Источники

Прежде чем идти дальше, стоит коротко перечислить основные источники, на которые я буду ссылаться в этой статье.

Во-первых, это Rodney Dale, Louis Wain: The Man Who Drew Cats, revised edition, 1991 — пожалуй, главный биографический источник, на который так или иначе опирается большинство авторов, пишущих об Уэйне. Дейл стал его первым полноценным биографом: первое издание книги вышло ещё в 1968 году. Интересно, что раздел о болезни художника тогда написал психиатр Дэвид Л. Дэвиес, однако для переработанного издания 1991 года эти главы были существенно изменены, а ответственность за окончательный текст Дейл уже взял на себя.

Сложность заключается в том, что в некоторых важных местах книги — особенно там, где речь идёт о болезни художника, — Дейл не приводит ссылок на конкретные документы и лишь упоминает беседы с людьми, хорошо знавшими эту историю. Мне же хотелось понять, откуда именно взялись эти сведения и насколько точно автор их пересказывает. Изначально я надеялся направить несколько вопросов самому Родни Дейлу, но, как это ни печально, он скончался в 2020 году. Оставалось одно — обращаться в английские архивы и искать документы самостоятельно.

Как известно, рукописи не горят, и я подозревал, что записи из клиник, где содержался Уэйн, должны были сохраниться хотя бы в каком-то виде. Вскоре мне действительно улыбнулась удача: оказалось, что в Музее разума при Бетлемской королевской больнице до сих пор хранится медицинская карта Луиса Уэйна за 1925–1930 годы (CB-216). Бетлем — одно из старейших психиатрических учреждений Англии, а архив музея хранит документы, самые ранние из которых относятся ещё к XVI веку.

Больше того, сотрудник архива Дэвид Лак был так любезен, что предоставил мне копии всех страниц медицинской карты. В ней содержатся сведения о состоянии художника при поступлении, семейной истории, поставленном диагнозе и поведении, а также регулярные врачебные записи за годы его пребывания в Бетлеме.

Есть, правда, одна проблема: документу около ста лет, почерк нескольких врачей местами представляет собой отдельный вид психиатрического испытания, а некоторые слова практически невозможно разобрать. Тем не менее, думаю, мне удалось расшифровать по крайней мере 80% написанного. Сразу оговорюсь: фотографии самого личного дела я публиковать в блоге не могу, поэтому в статье будут приводиться только расшифровки отдельных фрагментов.

Кроме того, важной фигурой в истории изучения Уэйна является Патриция Олдерридж (Patricia Allderidge). Она пришла в Бетлем в 1967 году и более трёх десятилетий работала там архивистом и куратором. По словам нынешнего архивиста музея, Олдерридж была чрезвычайно хорошо осведомлена о жизни и творчестве Уэйна и в своё время считалась одним из главных специалистов по нему.

Это особенно важно потому, что Дейл прямо пишет: при подготовке переработанного издания своей книги он неоднократно обсуждал Уэйна с Олдерридж. У неё есть и собственная небольшая работа — Louis Wain and the Myth of the Disintegrating Cat. Пока я не использую её в качестве источника: книга ещё едет ко мне. Когда доберётся, посмотрим, что именно Олдерридж писала о знаменитой истории с «распадающимися» котами, и при необходимости дополним этот текст.

Наконец, пока остаётся пробел в последнем периоде жизни Уэйна (в смысле имеющихся оригинальных документов). В 1930 году его перевели из Бетлем в психиатрическую больницу Нэпсбери, где он прожил до своей смерти в 1939 году, однако медицинские записи этого периода мне пока найти не удалось. Архив Нэпсбери, судя по всему, сохранился не целиком и его материалы оказались распределены между несколькими хранилищами. Я уже обращался в Wellcome Collection, где находится небольшая коллекция документов Нэпсбери за 1927–1956 годы (GC/135), однако сотрудники подтвердили, что индивидуальных историй пациентов в ней нет, и посоветовали обратиться в The London Archives, где хранится основной фонд больницы (H50). Ответ оттуда я пока жду, поэтому эту часть истории мы ещё постараемся дополнить.

Большая часть картин взята с сайта Catland, создателям которого я выражаю отдельную благодарность.

Завершив все необходимые прелюдии, давайте теперь перейдём к основной части статьи.

Детство и юность

Billiards

Отцом Луиса Уэйна был Уильям Уэйн, сын производителя шёлка из Стаффордшира. Переехав в Лондон, он познакомился в местной церкви с Жюли Буатё — дочерью французского художника Луи Антуана Мари Буатё, перебравшегося в Англию. Уильям и Жюли поженились в октябре 1859 года, а в августе следующего года у них родился первый ребёнок — мальчик, которого назвали Луисом в честь деда. Позднее в семье появилось ещё пять дочерей: Кэролайн, Жозефина, Клэр, Фелиси и Мари.

Луис, судя по всему, был довольно болезненным ребёнком, а кроме того, родился с расщелиной губы — возможно, поэтому позднее почти всегда носил усы. Согласно его собственным воспоминаниям, врачи не разрешали ему посещать школу до десяти лет, а в раннем детстве его мучили повторяющиеся кошмары. В школе отношения с другими учениками тоже складывались непросто, и Уэйн вспоминал, что неоднократно дрался с обидчиками.

Повзрослев, он заинтересовался политикой, музыкой, искусством, химией и разнообразными научными вопросами и, по собственным словам, долго не мог решить, к чему его тянет сильнее. Какое-то время Уэйн всерьёз думал о музыкальной карьере, учился играть на скрипке и даже написал оперу. Она не сохранилась; Дейл замечает, что судить о её качестве трудно, поскольку поставить её никто так и не согласился.

В конце концов Уэйн всё же выбрал рисование. Он учился в Западнолондонской школе искусств, а затем некоторое время преподавал там. К этому моменту его отец уже умер, и Луису пришлось участвовать в содержании матери и пяти сестёр. Преподавание подходило ему не слишком хорошо: Уэйн был стеснительным и довольно эксцентричным человеком, а самого его всё сильнее тянуло к работе художника. Летом 1881 года он даже ненадолго ушёл из дома, решив самостоятельно «пробивать себе дорогу». Позднее Уэйн описывал этот момент весьма возвышенно: ему будто бы явилось некое «иное, призрачное существо», указавшее путь и велевшее бороться за свою цель.

Впрочем, к автобиографическим рассказам Уэйна стоит относиться осторожно. Он утверждал, что в молодости вёл дорогую светскую жизнь в Мейфэре, общался с влиятельными людьми и мог рассчитывать на их покровительство, хотя при этом в значительной степени зависел от денег матери. Дейл сомневается, что этот рассказ следует понимать буквально: «могущественные и интеллектуальные друзья», которых вспоминает Уэйн, остаются совершенно неопределёнными.

Денег в любом случае постоянно не хватало. Покинув дом, Уэйн снял меблированную комнату, где собирал книги и работал над своими рисунками; после первых профессиональных успехов он вернулся к семье. Позднее художник утверждал, что примерно с двадцатилетнего возраста выполнял заказы для небольших изданий и цветной печати, иногда работая под разными именами.

Название неизвестно

Дейл обнаружил также детскую книгу The Children’s Tableaux, выпущенную издательством Эрнеста Нистера в 1895 году, с несколькими неподписанными изображениями кошек, показавшимися ему похожими на ранние работы Уэйна. Позднее с биографом связалась женщина, чьи старшие сёстры работали у Нистера ещё в 1880-х годах. По её словам, они приносили домой отпечатки рисунков Луиса Уэйна, которые дети вырезали и использовали для игр. На этом основании Дейл предположил, что некоторые иллюстрации из The Children’s Tableaux могли восходить к более ранним анонимным работам художника.

Примерно в это же время в доме Уэйнов появилась гувернантка Эмили Ричардсон. Луис влюбился в неё, и вскоре они вместе переехали в Хэмстед, хотя семья, судя по всему, этот союз не одобряла. Дело не только в роде занятий Эмили, но и в том, что она была заметно старше Луиса — по версии Дейла, на десять лет, хотя современные источники называют число семнадцать. Так или иначе, 30 января 1884 года они поженились в часовне Святой Марии в Хэмстеде. Никто из родственников на церемонии не присутствовал; по данным Дейла, свидетелями стали лишь одна женщина и художник Герберт Рэйлтон, близкий друг Уэйна.

И вот явился первый кот

Вскоре после заключения брака в семье Уэйнов появилось пополнение: некий Питер, которого художник позднее называл своим “household god”. Как вы можете догадаться, Питер — это кот, который стал другом художника на целых пятнадцать лет. Уэйн пишет о нём с большой любовью и даже утверждает, что “именно ему по праву принадлежит заслуга в том, что была заложена основа моей карьеры, развились мои первые попытки и окончательно сформировалось моё творчество”.

Что ж, это знакомство действительно оказалось судьбоносным, хотя до сих пор не вполне ясно, откуда именно “явился” Питер, кот чёрно-белого окраса. Впоследствии сёстры нашего героя утверждали, что животное стало своего рода свадебным подарком, хотя Дейл сомневается в такой версии (достаточно вспомнить, что на свадьбу не явился вообще из семей молодожёнов). Встречается и версия, согласно которой художник получил питомца в подарок на двадцатилетие, однако она явно не сходится с хронологией: двадцать лет Уэйну исполнилось ещё в 1880 году. Наконец, согласно ещё одному рассказу, Луис и Эмили подобрали мяукавшего под дождём бездомного котёнка. Так или иначе, Дейл относит рождение Питера примерно к 1883 году.

Зарисовки с котом Питером

Впрочем, в семье всё было не слишком благополучно: из-за прогрессирующего рака Эмили проводила всё больше времени в постели. Питер постоянно составлял ей компанию, а Луис впоследствии вспоминал, что присутствие тёплого мохнатого друга облегчало боль и помогало ей уснуть. При этом Дейл замечает: “любопытно, что он (Луис), похоже, почти не проявлял эмоций по поводу страданий жены: важной фигурой для него является Питер”.

Честно говоря, утверждение кажется довольно спорным, хотя рассказ о нелёгкой судьбе своей жены художник действительно строит вокруг фигуры Питера. Чтобы развлечь Эмили, Уэйн начал учить кота трюкам, а также изображал его во всевозможных ситуациях. Луис часто рисовал, сидя возле кровати больной жены, а кот оказался прекрасной “моделью”. Эмили советовала мужу показать эти наброски издателям, но тот считал, что ими никто не заинтересуется.

Первый рисунок Уэйна, опубликованный в Illustrated London News под его собственным именем, появился в 1883 году и назывался Odd Fish at the International Fisheries Exhibition. Уже в следующем году в журнале вышла работа A New Dog-Fancy: The Basset Hounds, где среди собак появились и три кошки — две из них были срисованы с Питера. Вообще, довольно интересно, что в этот период Луис много рисовал собак и других животных: кошки ещё не успели стать его фирменной темой. Да и их положение в викторианском доме было несколько иным, чем сегодня: кошек уже держали в качестве домашних любимцев и устраивали для них выставки, однако такой статус был куда менее устоявшимся, чем у собак.

В том же 1884 году Уэйн опубликовал Our Cats: A Domestic History — одну из ранних сюжетных серий с Питером в главной роли. По сюжету кот остаётся без должного внимания (хозяева уезжают на море), из-за чего теряет форму и уже не может достойно выступить на кошачьей выставке в Crystal Palace. Получается, что ещё до знаменитых антропоморфных сцен Уэйн уже превращал кошек в героев маленьких комических историй.

Очень похоже, что чёрно-белый кот действительно изменил направление карьеры Уэйна. Впоследствии наш герой рассказывал, что “старый добрый Питер” был чрезвычайно умным, умел выполнять команды, сидеть с очками на носу, держать в лапах открытки и ожидал возвращения хозяина возле двери. Вообще, Луис считал, что интеллект кошек сильно недооценивают. В качестве примера он приводил забавный случай. По ночам в доме некоторое время слышались загадочные звуки, которые гости принимали едва ли не за шаги привидения. Виновником оказался Питер: он поднимал край дверного коврика и ронял его обратно, повторяя это через равные промежутки времени, пока кто-нибудь не открывал ему дверь.

Надо сказать, в доме Уэйна со временем появлялись и другие кошки. Согласно воспоминаниям очевидца, знакомые приносили Луису брошенных котят, и скоро в доме развелось столько хвостатых жителей, что некоторым пришлось переехать во двор. Несмотря на это, Питер всегда оставался своеобразным патриархом или “пра-котом”, как его называл художник.

Впрочем, мы знаем имена и других любимцев художника: Лео (длинношёрстный кот окраса табби), Минна (небольшая кошечка французской породы) и Бигит (в интернете встречается неверная версия имени “Brigit”). Последний был роскошным сиамским котом, а Луис (явно преувеличивая) утверждал, что тот был настолько огромным, что соседи считали его диким хищником, сбежавшим из зоопарка.

Путь к славе

В 1887 году умерла Эмили, и Луис вместе с Питером переезжает в дом старой знакомой миссис Хэйес, где, судя по всему, арендует комнаты.

Примерно в это же время Уэйн начал постепенно входить в круг лондонских художников и журналистов. В 1925 году Альфред Прага вспоминал, что часто встречал Луиса в мастерской известного художника Фила Мэя. Уэйн бывал и на музыкальных вечерах самого Праги, где импровизировал на пианино и удивлял окружающих необычными гармониями. Любовь к музыке, судя по всему, никуда не исчезла: Прага также помнил рассказы Уэйна о нескольких написанных им операх, которые тот всё ещё надеялся когда-нибудь увидеть на сцене.

Название неизвестно

При этом, по словам Праги, любимыми темами разговоров Уэйна были вовсе не кошки, а разнообразные мистические и «психические» явления. Впрочем, отметим, что тяга к мистике в те годы сама по себе едва ли была чем-то необычным. Например, Артур Конан Дойл уже в 1890-е годы всерьёз интересовался исследованиями паранормальных явлений и в 1893 году вступил в Общество психических исследований. В любом случае удивительно, что человек, уже неразрывно связанный в глазах публики с кошками, по воспоминаниям знакомого почти не говорил о них в обычной жизни.

Примерно к 1890 году начал формироваться тот самый “кот Уэйна”, которого сегодня легко узнать с первого взгляда. Животные становились не столько обычными кошками, сколько своеобразными людьми в кошачьем обличье. Сам Уэйн довольно интересно объяснял свой метод. Иногда он приходил с блокнотом в ресторан или другое людное место, наблюдал за посетителями и зарисовывал их позы и выражения лиц, сразу представляя людей в образе кошек. По словам самого художника, именно такие зарисовки он считал своими лучшими юмористическими работами. Именно период около 1890 года Дейл считает моментом рождения узнаваемого «кота Луиса Уэйна».

В том же году Уэйн был избран президентом Национального кошачьего клуба, сменив на этом посту Харрисона Уира — одного из основателей британского движения любителей породистых кошек. Вообще интересно, что именно в годы стремительного роста популярности Уэйна кошки одновременно становились всё более модными домашними питомцами. Впрочем, думается, не следует искать здесь прямой связи.

“Кошковедение”

Так или иначе, Уэйн к тому времени имел репутацию настоящего знатока кошек и, по воспоминаниям, даже собирался написать о них большую книгу, охватывающую едва ли не все стороны вопроса. Как уже упоминалось, Луис был убеждён, что интеллект этих животных сильно недооценивают и что кошки прекрасно поддаются обучению — просто люди редко проявляют достаточно терпения, чтобы раскрыть их способности. Собственных животных Уэйн, по его словам, воспитывал исключительно добротой и считал, что даже самых диких кошек таким образом можно постепенно отучить от драк и воровства.

Отмечу, что лично я склонен согласиться с этими соображениями. Так, нам удалось обучить нашу британскую кошку по крайней мере шести-семи разным командам, и она прекрасно понимала, что делать можно, а что — нет. (Другой вопрос, что это знание не всегда означало воздержание от той или иной шалости.)

Некоторые его советы и сегодня звучат вполне разумно. Уэйн категорически выступал против физических наказаний: кошку, по его мнению, нельзя бить, поскольку одного строгого голоса обычно достаточно, чтобы она поняла недовольство хозяина. Современные специалисты, впрочем, идут ещё дальше и советуют вместо наказаний делать ставку на положительное подкрепление. Уэйн также рекомендовал обеспечить животному собственное место для сна, держать свежую траву и пользоваться апельсиновой кожурой, если кошку нужно отвадить от определённого места. В последнем совете тоже есть некоторый резон: многим кошкам запах цитрусовых действительно неприятен, хотя превращать его в универсальную современную рекомендацию всё же не стоит.

Рядом с вполне разумными рекомендациями встречаются и значительно более экзотические — например, держать в кошачьей корзине мешочек с серой (вероятно, для отпугивания блох и других паразитов). Чем дальше Уэйн пытался объяснить устройство кошки с научной точки зрения, тем причудливее становились его теории. Он полагал, что общение с кошками действует почти как лекарство: люди, которые регулярно держат их на руках, якобы не страдают от мелких нервных расстройств, истерии и даже ревматизма. Сам художник вспоминал, что после долгой умственной работы отдыхал, разговаривая с Питером или позволяя кошкам сидеть у себя на плечах. Дейл не без едкой иронии (о её уместности читатель может судить сам) замечает, что утверждение о прекрасном характере и отсутствии нервных проблем у всех любителей кошек несколько странно звучит именно в устах Уэйна.

Особенно интересны взгляды Луиса на превращение кошки из утилитарного мышелова в полноценного домашнего компаньона. Так, он считал, что мужчины исторически относились к этим животным прежде всего как к удобному средству борьбы с грызунами, а основная заслуга в повышении их домашнего статуса принадлежит женщинам. Именно их терпение и забота, по его мнению, “спасли кошку от дикости” и в итоге обеспечили ей постоянное место в человеческом доме (возможно, дело здесь в традиционной женской роли — “хранительнице очага”?).

Название неизвестно

Временами “кошачья наука” Уэйна принимала довольно странные формы. Он рассуждал о наследовании характера и окраса, считал кошачий мозг особенно уязвимым к сильным впечатлениям и утверждал, что резкая смена обстановки способна вызвать у животного настолько тяжёлый стресс, что оно перестанет есть и даже погибнет. Некоторое зерно правды здесь действительно есть: сильный стресс и резкая смена обстановки действительно способны вызвать у кошки отказ от еды, а длительное голодание для неё может стать опасным. Однако дальше Уэйн снова уходил в область весьма сомнительной физиологии: слишком сильный испуг, по его словам, мог буквально “парализовать её мозг”. Впрочем, Дейл отмечает, что популяризация кошек Уэйном, вероятно, принесла животным куда больше пользы, чем вреда.

Переезд и восстановление отношений с семьёй

Около 1894 года Уэйн восстановил отношения с семьёй, после чего Луис, его мать и сёстры переехали в Уэстгейт-он-Си, приморский городок в графстве Кент. В это время художник много занимался спортом, включая бокс и фехтование. Похоже, это были одни из самых счастливых и спокойных лет в его жизни. В интервью 1895 года, которое приводит Дейл, художник рассказывает, что работает по двенадцать, а то и по четырнадцать часов в день, причём далеко не только над картинами: он пишет юмористическую историю, занимается химией, а также создаёт изобретения, которые планирует запатентовать.

Как вы уже поняли, научные идеи Уэйна были, говоря осторожно, весьма специфическими. Например, успокаивающее действие Питера на больную Эмили художник пытался объяснить с помощью электричества (которым в те годы не увлекался только ленивый): кот, по его мнению, представлял собой маленькую “электрическую батарею”, жена — батарею побольше, а переход некой электрической жидкости из одного тела в другое якобы и создавал то самое приятное тепло. Уэйн даже пытался определить природу этого электричества и разобраться с положительными и отрицательными зарядами, однако точный ход его рассуждений до нас не дошёл.

О подобных взглядах писал журналист Стэнхоуп Спригг в статье конца 1890-х годов. Уэйн всерьёз рассуждал о том, что кошки обладают своеобразными магнитными свойствами: однажды ему показалось, что они предпочитают двигаться на север и даже ориентируют тело по сторонам света подобно стрелке компаса. Уэйн связывал это с “электрической силой” шерсти и представлял кошку чем-то вроде миниатюрного громоотвода, ориентация которого зависит от положительного или отрицательного “темперамента” животного. По его словам, к подобным мыслям его подтолкнули в том числе наблюдения за лондонскими кошками, которые будто бы предпочитали перемещаться по стенам, тянувшимся в определённом направлении.

На этом “кошачье электричество” не заканчивалось. Уэйн отвергал народную примету, будто по умывающейся кошке можно предсказывать погоду, но предлагал объяснение не менее экзотическое: вылизываясь, животное якобы “замыкает электрическую цепь”, тем самым выделяя тепло и создавая приятное ощущение в шерсти. Дейл с некоторым недоумением замечает, что трудно поверить, будто художник говорил всё это всерьёз, — однако сохранившиеся высказывания самого Уэйна показывают, что именно так оно и было.

При этом Уэйн явно интересовался настоящей наукой своего времени. По словам Дейла, в одном из интервью конца 1890-х годов художник утверждал, что читает публикации Королевского общества и особенно интересуется токсикологией. Его увлечение электричеством тоже возникло на весьма благодатной почве: это была эпоха громких экспериментов Герца, Теслы и других исследователей электричества и электромагнитных волн. Проблема заключалась лишь в том, что от вполне реальных опытов учёных Уэйн довольно быстро переходил к собственным построениям.

Исследования и патенты

В какой-то момент фантазия художника вышла уже далеко за пределы кошачьей физиологии. Уэйн рассуждал о существовании некоего “принципа жизни”, который можно было бы сохранить в покоящемся состоянии, электрическим способом отправить сквозь пространство и таким образом засеять жизнью Марс или другие планеты. Попав в новую среду, крошечная клетка могла пробудиться и развиться совершенно иначе — например, превратиться в громадное существо под действием непривычных условий.

Уэйн предполагал, что в такие клетки можно каким-то образом буквально записать человеческую речь, почти как звук на пластинку, а затем отправить их к другим планетам. Там они должны были ожить и передать вложенный в них язык неизвестным разумным созданиям — возможно, даже существам духовной природы.

Сегодня всё это, разумеется, звучит совершенно фантастически. Однако для нашей истории важнее другое: подобные рассуждения зафиксированы уже в 1890-х годах, за несколько десятилетий до госпитализации Уэйна. Позднее в его медицинских записях снова появятся электричество, “эфир”, необычные физические воздействия и идеи, связанные с отравлением. Последнее (равно как и увлечение химией) кажется чрезвычайно странным, но тема отравления ещё не раз всплывёт в документах из психиатрической клиники.

Научными теориями увлечения Уэйна не ограничивались: время от времени он действительно пытался изобретать. Дейл обнаружил в The Illustrated Official Journal (Patents) три его патентные заявки — на некий Steady Cycle в 1894 году, «новое приспособление для велосипедов» в 1895-м и дальномер в 1915-м. Все три заявки впоследствии были заброшены, а подробностей этих изобретений Дейлу обнаружить не удалось. Сам биограф относится к инженерным талантам нашего героя довольно скептически и подозревает, что Уэйн скорее подавал заявки в порыве очередного энтузиазма, чем действительно разрабатывал устройства с расчётом на производство.

Письма и воспоминания

Помимо прочего, Уэйн довольно охотно писал в газеты, особенно когда считал, что обнаружил какую-нибудь общественную проблему. Одно из самых любопытных таких писем появилось в Morning Post 15 октября 1902 года под довольно грозным заголовком The Doomed Empire. Рассуждения в нём начинаются со свободной торговли, затем перескакивают на короля, неправильное питание, устройство кошачьего мозга и тактику англо-бурской войны, после чего возвращаются ко всем этим темам уже в качестве объяснения того, как спасти Британскую империю от гибели.

При этом далеко не все письма художника были настолько странными. В 1905 году, например, он вступил в газетную дискуссию вокруг Battersea Dogs’ Home. Уэйн согласился с жалобами на условия содержания животных, но тут же расширил проблему до состояния лондонских улиц вообще: по его мнению, грязь способствовала распространению болезней среди собак, а городским властям следовало организовать регулярную службу по очистке и дезинфекции улиц. Это довольно характерная для него манера: от конкретного случая быстро перейти к большой теории и почти немедленно предложить создать какую-нибудь систему или организацию, которая должна всё исправить.

Milk and Saucer Land

Большой интерес представляют воспоминания Коллингвуда Ингрэма — будущего известного орнитолога, который в молодости много гулял с Уэйном в Уэстгейт-он-Си. Дейл лично беседовал с Ингрэмом, и тот вспоминал Луиса как чрезвычайно симпатичного, но невероятно эксцентричного человека. По его словам, Уэйн прекрасно импровизировал на пианино, хотя играл странные, нервные мелодии в манере, которую Ингрэм называл agitato, а иногда столь же внезапно принимался исполнять совершенно дикие импровизированные танцы.

Во время прогулок проявлялась и другая сторона характера художника. Уэйн любил задавать Ингрэму загадку о том, какая связь существует между овсянкой и гадюкой, а когда тот сдавался, торжествовал — но ответа так никогда и не раскрыл (Ингрэм не без оснований полагал, что никакого ответа и не существовало). Кроме того, Уэйн регулярно показывал приятелю морских змеев, которых якобы замечал в море. Ингрэм видел на их месте лишь стаи чёрных морских уток, летевших низко над волнами: издалека они и правда могли создавать впечатление длинного движущегося тела. Объяснить это Луису, однако, ему не удавалось — тот, по словам Ингрэма, действительно верил, что видит морских чудовищ.

Есть и более позднее воспоминание. Около 1922 года Уэйн приехал к Ингрэму в гости после лекции. Хозяин поливал сад из шланга, когда Луис подошёл, сунул руку под брызги, посмотрел на совершенно безоблачное небо и вдруг сообщил: «Знаешь, Коллингвуд, ведь идёт дождь!» Ингрэм подчёркивал, что это не было шуткой: Уэйн, насколько он мог судить, был совершенно убеждён в своих словах.

При всём этом Ингрэм вспоминал приятеля с очевидной теплотой. Он называл его человеком, стоявшим на тонкой границе между гениальностью и безумием, но добавлял: “он был гением”. “Я очень любил Луиса, и мне было горько слышать о том, как закончилась его жизнь, однако такой конец меня совершенно не удивляет”, — заключает Ингрэм.

В общем, современники задолго до госпитализации описывали Уэйна как человека довольно необычного. Около 1898 года редактор Punch Ф. К. Бёрнанд вспоминал, что при первой встрече художник поразил его «сильной печалью» неподвижного, почти никогда не улыбающегося лица; говорил Уэйн быстро, тихо и почти без интонации. Однако его манера резко менялась, стоило затронуть интересующую его тему. Живопись, спорт, бокс, фехтование или «невидимый мир» превращали его, по словам Бёрнанда, в человека с чрезвычайно оригинальным и богатым воображением. В свои 38 лет Уэйн казался собеседнику настолько разносторонним, что тот считал: художник мог бы добиться в литературе такой же известности, какой уже добился в искусстве.

Несмотря на славу Луиса, Уэйнам постоянно не хватало денег. К сожалению, их жизнь омрачалась и тем, что его сестра Мари начала страдать серьёзным психическим расстройством. К 1901 году её состояние настолько ухудшилось, что родственники были вынуждены поместить её в East Kent County Lunatic Asylum в Чартеме. Мари скончалась в 1913 году, так и не покинув лечебницу.

Во всяком случае, такие факты приводит Дейл, и я попытался проверить их, обратившись в архив Кента. Судя по ответу архивариуса, эта история вполне может подтверждаться сохранившимися документами: в их фонде MH/T3 есть женская медицинская книга за 1900–1901 годы (MH/T3/Mc12), а также последующие книги и реестры смертей, охватывающие нужный период. Однако сами записи не оцифрованы и доступны либо в читальном зале, либо через платную исследовательскую и репрографическую службу, поэтому пока я не могу утверждать, что лично проверил запись Мари. Любопытный читатель, желающий довести эту ветку расследования до конца, вполне может обратиться в архив Кента и заказать проверку соответствующих томов.

Немного о манере рисования

Cat Tales

Уэйн рисовал с невероятной скоростью. По воспоминаниям Коллингвуда Ингрэма, знакомую кошачью мордашку он мог набросать примерно за 45 секунд. Этим талантом художник пользовался не только ради развлечения: он устраивал публичные сеансы «молниеносного рисования», выступал в школах, на танцах и благотворительных мероприятиях, а вырученные средства нередко шли на помощь кошачьим приютам, Красному Кресту и солдатам во время Первой мировой войны. В 1915 году Уэйн, например, участвовал в благотворительной выставке Christmas in Wartime в Альберт-холле, где его рисунки продавались с аукциона в пользу военных благотворительных фондов.

Не менее любопытно, что Уэйн, судя по всему, прекрасно владел обеими руками. Обычно он рисовал левой, однако мог перейти на правую, если левая уставала, а иногда даже изображал две разные картинки одновременно — по одной каждой рукой. Некоторые очевидцы утверждали, что рисовал он левой, а подписывал работы правой; кроме того, Уэйн умел писать зеркальным письмом.

Позднее из этой вполне реальной особенности вырос один из самых диких мифов о художнике. В 1931 году по газетам разошлась история, согласно которой всю жизнь Уэйн якобы рисовал милых котиков только левой рукой, а затем его правая рука внезапно «перехватила» карандаш и начала изображать злобных, демонических животных. Более того, автор материала утверждал, что именно это отпугнуло заказчиков и в конечном счёте свело художника с ума, а две руки чуть ли не боролись друг с другом за право рисовать. Дейл прямо называет эту историю выдумкой: она не подтверждается ни врачами, ни медицинскими записями, ни свидетельствами людей, знавших Уэйна, ни его работами. Впоследствии мы ещё вернёмся к этой теме, когда будем разбирать медицинские записи художника.

Впрочем, именно к этому периоду относятся и воспоминания людей, замечавших в поведении Уэйна странности. Один из свидетелей, познакомившийся с ним на выставке 1921 года, позднее рассказывал, что довольно быстро пришёл к выводу: с психическим состоянием художника что-то не так. Другие люди, случайно встречавшие Уэйна примерно в 1918–1923 годах, вспоминали его как тихого, обаятельного и щедрого человека, почти всегда готового подарить кому-нибудь рисунок кота, но одновременно отмечали, что он казался им «немного странным».

Поездка в США

В Соединённые Штаты Уэйн отправился с довольно оптимистичным расчётом: предполагал провести там около четырёх месяцев, заработать состояние и вернуться домой. В итоге поездка растянулась более чем на два года. К собственному удивлению, художник обнаружил, что в Америке его прекрасно знают: он получил контракт с газетами Хёрста, рисовал для них комиксы Grimalkin и Cats About Town, выступал на кошачьих выставках и вообще принимался местной публикой как едва ли не «самый знаменитый художник кошек в мире». Американское движение любителей кошек тоже встретило его весьма тепло.

THE JUDGE ALWAYS HAS HIS OWN WAY

При этом Америка самому Уэйну понравилась далеко не во всём. В письмах он довольно резко отзывался о Нью-Йорке: его раздражали социальное неравенство, тяжёлое положение бедных эмигрантов, культ денег и, как ему казалось, недостаток терпимости к иностранцам. Американская пресса временами представляла эти взгляды в ещё более карикатурном виде, чем они были на самом деле, и Дейлу отдельно приходится разбирать путаницу, возникшую вокруг одного из таких газетных пересказов.

Под конец поездки любовь Уэйна к «физическим наукам» снова сыграла с ним злую шутку. Он познакомился с человеком, обещавшим создать некую чудесную лампу, которая должна была работать без масла и произвести революцию на рынке. Уэйн поверил изобретателю и, судя по дальнейшему рассказу, вложил в эту безуспешную затею накопленные деньги. Впрочем, Дейлу не удалось надёжно подтвердить данную историю.

В 1910–1914 годах Уэйн по-прежнему много работал, хотя и сталкивался с трудностями. В 1914 году он занялся ещё одним довольно необычным проектом — серией керамических фигурок, которые называл «футуристическими котами». Они были нарочито гротескными, ярко раскрашенными и отчасти стилизованными под кубизм, футуризм и египетское искусство; некоторые одновременно служили вазами или своеобразными талисманами.

С количеством моделей существует некоторая путаница. Дейл пишет о девяти дизайнах, и старые аукционные каталоги также обычно говорят о группе из девяти выпущенных моделей. Однако более позднее исследование регистрационных записей показывает, что компания Max Emanuel в мае и июне 1914 года зарегистрировала в общей сложности девятнадцать дизайнов — преимущественно кошек, но также двух свиней и собаку. Насколько широким было их реальное производство и насколько успешными фигурки оказались в продаже, сказать значительно сложнее.

Керамическая фигурка кота

Дейл описывает фигурки без особого восторга и подозревает, что Уэйн сознательно сделал их максимально вызывающими и нелепыми, чтобы привлечь внимание. Зато сами фигурки интересны для нашей истории по другой причине: ещё до Первой мировой войны художник уже совершенно намеренно экспериментировал с необычными, искажёнными и «футуристическими» образами кошек. Поэтому странность поздних работ сама по себе ещё не даёт нам удобной шкалы психического состояния автора.

В 1914 году на Уэйна обрушилось сразу несколько неприятностей. Согласно позднее распространившейся истории, крупная партия его «футуристических котов», отправленная в Америку, пошла на дно вместе с торпедированным немецкой подлодкой кораблём. Однако сам Дейл относится к этому рассказу с осторожностью: ему не удалось установить ни название судна, ни найти убедительное подтверждение самой истории.

Травма головы

Гораздо лучше документирован другой эпизод: 7 октября 1914 года Луис Уэйн при посадке в омнибус упал на дорогу, ударился головой и потерял сознание. О происшествии сообщала The Times: художник оказался в больнице св. Варфоломея с сотрясением мозга.

Позднее вокруг этого случая выросла целая легенда. Журналисты и пересказчики начали утверждать, будто именно падение с автобуса стало причиной его последующего психического расстройства. В некоторых версиях история ещё сильнее драматизировалась: якобы автобус резко затормозил, чтобы не задавить кошку, а Уэйн, придя в себя, первым делом спросил, всё ли с ней в порядке. Дейл, однако, относится к таким рассказам крайне скептически. Он подчёркивает, что между аварией и госпитализацией Уэйна в психиатрическую клинику прошло почти десять лет: официально признан психически больным и помещён в клинику он был лишь в 1924 году. Иначе говоря, несчастный случай был реален, но превращать его в простое и удобное «объяснение» всего дальнейшего расстройства вряд ли правильно.

После выписки врачи советовали художнику отдыхать по меньшей мере полгода, иначе, как его предупреждали, он рисковал довести себя до нервного срыва. Сам Уэйн в письмах уверял знакомых, что постепенно поправляется и старается слушаться докторов, хотя вынужденное бездействие явно тяготило его. Судя по воспоминаниям современников, он вообще плохо переносил всякую неподвижность и замкнутость: обычная мастерская его не привлекала, а «высокие стены казались ему тюрьмой».

Денежные трудности

Куда существеннее единичной травмы оказался общий ход жизни в военные годы. В Уэстгейте, где семья жила уже давно, становилось всё тревожнее из-за войны; спрос на рисунки Уэйна резко сократился, бумаги не хватало, поездки в Лондон обходились слишком дорого. В 1915 году он ещё успел подать патентную заявку на свой «дальномер» (Rangefinder), но и это не изменило общего положения. К концу 1916 года Уэйны решили покинуть Уэстгейт: здоровье художника не улучшалось, денег было мало, а значительная часть его времени уходила уже не на оплачиваемую работу, а на бесконечные попытки расплатиться с долгами и успокоить кредиторов.

Проблемы с деньгами в эти годы стали постоянной частью жизни Уэйна. Дейл приводит сразу несколько воспоминаний людей, чьи родственники сталкивались с художником по работе. Один чиновник получил от него рисунок в качестве своеобразного «мирного предложения», поскольку Уэйн не мог оплатить счёт. Даже у стоматолога Уэйн однажды расплатился чеком, а затем тут же попросил одолжить ему денег на билет домой.

Особенно показателен рассказ главы одного издательства: однажды Уэйн пришёл к нему на следующий день после получения чека примерно на сто фунтов и попросил одолжить пять шиллингов. Куда именно исчезали деньги так быстро, из этих воспоминаний неясно, однако становится понятно, насколько плохо художник умел управляться с финансами и насколько тяжёлым было положение семьи, которую он продолжал содержать.

При этом почти все люди, вспоминавшие подобные случаи, говорили об Уэйне без раздражения. Напротив, у Дейла постоянно повторяется одна и та же интонация: окружающие считали его скорее жертвой обстоятельств, искренне ему сочувствовали и старались помочь. Получается довольно странный контраст — человек, чьи рисунки были известны огромной аудитории, временами буквально расплачивался котиками за счета и занимал деньги на дорогу до Лондона.

Последние годы перед госпитализацией

Название неизвестно

В конце 1916 или в начале 1917 года семья перебралась в дом на Брондсбери-роуд в Лондоне. Через несколько месяцев произошёл ещё один удар: старшая сестра Луиса, Кэролайн, заболела гриппом и умерла от бронхопневмонии в возрасте около 55 лет. По мнению Дейла, эта смерть очень тяжело подействовала на Уэйна и позднее оказалась вплетена в его всё более подозрительное отношение к другим сёстрам.

Несмотря на финансовые проблемы, художник продолжал искать новые способы заработать. В 1917 году он даже попробовал себя в мультипликации. Кинематографист Х. Вуд пригласил его в Shepperton Studios, где Уэйн начал работать над короткими мультфильмами с кошачьими персонажами. Художник, привыкший молниеносно делать одиночные рисунки, с трудом приспосабливался к необходимости создавать множество последовательных кадров. По воспоминаниям режиссёра Джорджа Пирсона, было закончено три или четыре мультфильма, однако большого успеха они не имели, и проект постепенно закрыли. Среди известных работ этого периода — The Golfing Cat с котом Pussyfoot и The Hunter and the Dog.

После окончания войны издательство Valentine & Sons попыталось устроить Уэйну своего рода возвращение. Художнику заказали серию из четырёх детских книжек, а затем ещё несколько необычных изданий с подвижными элементами: при открытии страницы фигурки приподнимались и раскачивались, отчего казалось, будто у нарисованных животных двигаются глаза. Однако прежнего успеха эти книги уже не имели. В 1921 году Hutchinson выпустил последний Louis Wain’s Annual. Как довольно жёстко замечает Дейл, имя Уэйна больше не обладало прежней магией, а его старая формула, видимо, успела надоесть публике.

При этом сам художник до последнего сохранял удивительную уверенность в будущем. В одном из последних писем, написанном буквально за несколько недель до помещения в психиатрическую больницу, Уэйн сообщал приятелю, что пережил «очень тяжёлые времена», но ещё две недели — и он якобы снова выйдет на дорогу к «куда более великой карьере». В том же письме он продолжал давать собеседнику советы о будущих статьях, просил собирать местные выражения, описывать жизнь рабочих и вообще явно строил множество новых планов.

Дейл видит в этих поздних письмах почти отчаянную спешку — словно Уэйн пытался успеть передать окружающим все свои идеи. Но здесь особенно важно отделять интерпретацию биографа от самих фактов. По письму мы можем уверенно сказать лишь то, что непосредственно перед госпитализацией художник по-прежнему строил планы, интересовался издательской работой и рассчитывал на новый этап своей карьеры.

Изменения в характере

Одновременно окружающие уже начали замечать куда более серьёзные изменения. Прежняя репутация тихого чудака, вероятно, долго маскировала происходящее: очередная необычная идея легко воспринималась просто как ещё одна странность Луиса Уэйна. В какой-то момент он стал рассказывать известным людям из мира любителей кошек о выставке в Crystal Palace, которую якобы лично организовывал. В действительности такой выставки к тому времени уже не существовало.

Ещё тревожнее становились отношения с семьёй. Уэйн начал обвинять сестёр — Клэр, Жозефину и Фелиси — в смерти Кэролайн. Именно здесь привычный образ эксцентричного художника постепенно начинает изменяться.

К началу 1920-х Уэйн подозревал сестёр в том, что они его обворовывают, забирают чеки и вещи, а вместе с этим всё больше погружался в свои электрические и спиритические теории. Теперь речь шла уже не просто о рассуждениях про кошек-батарейки: Уэйн утверждал, что некие группы духов «проецируют токи», из-за чего сам он оказывается «наполнен электричеством». В это же время художник проводил всё больше времени запершись в комнате и записывая свои теории.

Постепенно его поведение стало создавать вполне реальные проблемы. Уэйн часами переставлял мебель, в том числе посреди ночи, мог внезапно уйти на улицу, оставив входную дверь открытой, и всё чаще сопротивлялся попыткам сестёр помешать ему. В конце концов появились и эпизоды насилия. Так, однажды Луис схватил Клэр за горло и выгнал её из дома; в другой раз он сильно толкнул Жозефину, когда та пыталась помешать ему тащить большую картину вниз по лестнице. Она успела схватиться за перила и не упала. Помимо этого, Уэйн начал рассылать знакомым письма с обвинениями в адрес сестёр.

В какой-то момент семья уже просто не справлялась. Были приглашены врачи, и 16 июня 1924 года Уэйна в соответствии с тогдашней процедурой официально признали психически больным и отправили в Спрингфилдскую психиатрическую больницу в Туттинге, где первоначально он оказался в отделении для неимущих пациентов.

Когда началась болезнь

The Feathered Hat

Определить, когда именно состояние Уэйна начало заметно меняться, оказалось непросто даже его биографу. Первоначально сёстры связывали происходящее с падением с омнибуса в 1914 году и, по словам Дейла, рассказывали об этом врачам в Спрингфилде. Однако позднее, уже при переводе Луиса в Бетлем, семья сообщила другую важную деталь: после травмы он полностью восстановился, а заметные перемены в характере начались лишь примерно за два года до первой госпитализации — то есть около 1922 года.

Сам Уэйн при этом отодвигал начало странных переживаний ещё дальше. Уже в Спрингфилде он рассказывал одному из врачей, что некие духи беспокоили его «днём и ночью на протяжении шести лет», что относительно 1924 года переносит начало подобных ощущений примерно в 1918-й. Дейл предполагает, что прямого противоречия здесь может и не быть: первые необычные убеждения могли появиться раньше, тогда как для семьи заметные изменения в повседневном поведении стали очевидными лишь несколько лет спустя.

Эта версия в целом совпадает и с тем, что мы уже видели в воспоминаниях знакомых: примерно с конца 1910-х — начала 1920-х годов Уэйн всё чаще производил впечатление человека не просто эксцентричного, а явно необычного. При этом сам несчастный случай 1914 года едва ли позволяет объяснить всё произошедшее. Даже сёстры впоследствии утверждали, что брат оправился от последствий травмы, а серьёзные изменения появились значительно позже.

Несмотря на всё это, в Спрингфилде Уэйн продолжал рисовать. Он по-прежнему обвинял сестёр в дурном обращении, рассказывал о заключённой в нём электрической силе и даже приписывал себе некие способности к исцелению. При этом больничная жизнь сама по себе не превратила его в беспомощного человека: по воспоминаниям сотрудников, художественного мастерства он не утратил и вскоре снова постоянно работал над рисунками. Сёстры регулярно приносили ему карандаши и альбомы, а готовые работы забирали с собой.

По Дейлу, однажды в августе Уэйн даже самовольно покинул больницу, сел в трамвай и уехал, после чего его пришлось возвращать обратно.

Кампания в поддержку Уэйна и перевод в Бетлем

In All Eyes!

Сёстры Уэйна продолжали навещать его в Спрингфилде практически каждую неделю. Приносили гостинцы, снабжали Луиса альбомами и мелками, а после визитов забирали его новые рисунки — если, конечно, он уже не успевал раздарить их окружающим. Уэйн охотно разговаривал с посетителями, а иногда развлекал детей историями о животных и быстрыми зарисовками. Поэтому популярная версия о том, будто сёстры просто «сдали» неудобного родственника в больницу и забыли о нём, по меньшей мере плохо согласуется с их дальнейшим поведением.

Перелом произошёл в 1925 году почти случайно. Во время одной из регулярных проверок Спрингфилдской больницы книготорговец и общественный посетитель Дэн Райдер заметил тихого человека, рисовавшего кошек. Увидев его работу, он воскликнул: «Боже мой, да вы рисуете как Луис Уэйн!», на что пациент спокойно ответил: «Я и есть Луис Уэйн». Райдер сначала ему не поверил, но очень скоро понял, что знаменитый художник действительно оказался в отделении для неимущих пациентов.

Райдер связался с Адой Элизабет Честертон, известной также как миссис Сесил Честертон, и вскоре был создан специальный комитет, а в начале августа 1925 года — фонд помощи Луису Уэйну. К кампании присоединились журналисты, художники, любители животных и люди, выросшие на его рисунках. Пресса с удивлением писала о том, что некогда чрезвычайно популярный художник оказался практически без средств. Первоначально организаторы надеялись собрать тысячу фунтов; по данным Дейла, к 18 августа в фонд поступило около 275 фунтов.

Кампания привлекла внимание и крупных общественных фигур. В её поддержку выступил бывший премьер-министр и тогдашний лидер оппозиции Рамсей Макдональд, писавший, что пятнадцать-двадцать лет назад рисунки Уэйна висели буквально повсюду и едва ли какой другой художник доставил столько удовольствия детям. Кампанию поддержал и действующий премьер-министр Стэнли Болдуин. 24 августа 1925 года Уэйна перевели в Королевскую Бетлемскую больницу.

История получила настолько широкий резонанс, что в поддержку Уэйна выступил даже Герберт Уэллс. 27 августа в радиообращении Роберта Лорейна прозвучало написанное Уэллсом послание: писатель заметил, что художник фактически создал собственный «кошачий стиль, кошачье общество и целый кошачий мир», а английским кошкам, не похожим на персонажей Уэйна, остаётся только стыдиться самих себя. Формулировка шутливая, но довольно точно передаёт масштаб его прежней известности.

Пребывание в Бетлеме

In the Vineyard

В августе 1925 года Луиса Уэйна перевели из Спрингфилдской больницы в Королевскую Бетлемскую больницу. Условия здесь были значительно лучше. Уэйн получил собственную комнату, продолжал рисовать и, несмотря на сохранявшиеся необычные убеждения об электричестве, духах и целительных способностях, в повседневной жизни был в основном спокойным и общительным. Сотрудники отмечали, что его художественные способности сохранились: он по-прежнему рисовал кошек, но также создавал фантастические пейзажи и архитектурные композиции.

Сохранилось и его характерное чувство юмора. Дейл приводит историю о том, как однажды Уэйн забрал у другого пациента немецкий роман, отдав ему взамен греческий Новый Завет. На возражение, что тот не умеет читать по-гречески, Уэйн ответил, что сам не умеет читать по-немецки — следовательно, они квиты.

Кампания 1925 года фактически заново познакомила британскую публику с Уэйном. Была организована выставка его работ, а созданный в его поддержку фонд собрал значительные пожертвования.

К этому времени помощь требовалась уже не только самому Уэйну. Его оставшиеся три сестры — Клэр, Жозефина и Фелиси — тоже жили в весьма стеснённых обстоятельствах. Они старались сохранить дом на Брондсбери-роуд таким, каким его помнил Луис, но денег постоянно не хватало. По Дейлу, им приходилось продавать картины и драгоценности, чтобы сводить концы с концами. После новой волны общественного внимания фонд стал помогать и сёстрам, а Рамсей Макдональд позднее содействовал назначению им небольшой пенсии по Цивильному листу в знак признания заслуг их брата перед британским искусством.

Сам Уэйн оставался в Бетлеме почти пять лет. В мае 1930 года больницу начали освобождать перед её переездом в новое здание, и Луиса решили перевести в Нэпсберийскую больницу близ Сент-Олбанса. Она располагалась среди больших садов и деревьев, а Уэйн, судя по последующим сведениям, довольно хорошо там освоился. Ему предстояло провести в Нэпсбери оставшиеся годы жизни.

Впрочем, сейчас давайте рассмотрим медицинские записи, сохранившиеся в архиве Бетлема.

Дело из Бетлема

Общие сведения

Итак, передо мной копия медицинской записи Луиса Уэйна из официальной книги историй болезни Бетлема за 1925 год (CB-216). Запись была заведена 24 августа — в день его перевода из Спрингфилдской больницы.

В краткой сводке на первом листе указано следующее:

• Возраст: 64 года (именно так записано в карте, хотя по общепринятой дате рождения Уэйну к этому моменту уже исполнилось 65)
• Семейное положение: вдовец
• Род занятий: художник
• Вероисповедание: римский католик
• Возраст на момент первого эпизода: 63 года
• Продолжительность текущего эпизода: 2 года 2 месяца
• Предыдущее место лечения: Спрингфилдская больница, с 16 июня 1924 по 24 августа 1925 года
• Предположительная причина психического расстройства: неизвестна (обратите внимание: травма головы при этом отдельно указана ниже)
• Родственники с психическими заболеваниями: неизвестны (на первый взгляд странно, учитывая госпитализацию Мари; впрочем, эта загадка разрешится чуть позднее)
• Суицидальные наклонности: нет
• Опасность для окружающих: проявлял насилие по отношению к сестре
• Травмы: сотрясение (дальше несколько неразборчивых символов, среди них число 9)
• Дети: отсутствуют
• Диагноз: парафрения (именно парафрения, а не шизофрения — к этому различию мы ещё вернёмся)
• Прогноз: (неразборчиво, но с трудом угадывается слово “poor”, “неблагоприятный”; далее следует не вполне разборчивая пометка, возможно относящаяся к перспективе выздоровления).

Уже эта короткая сводка даёт несколько любопытных деталей. Во-первых, даже сама медицинская карта не вполне последовательна: указанный возраст Уэйна не совпадает с известной датой его рождения, а возраст на момент первого эпизода не идеально согласуется с указанной продолжительностью заболевания. Последняя — два года и два месяца — переносила бы начало текущего эпизода примерно на июнь 1923 года. Очевидно, эти цифры следует воспринимать скорее как приблизительный анамнез, сообщённый при поступлении, чем как возможность точно датировать начало болезни.

Во-вторых, особенно интересно поле с предполагаемой причиной заболевания. Несмотря на хорошо известную травму головы 1914 года, врачи Бетлема не записали её здесь в качестве причины психического расстройства: соответствующая графа просто содержит слово «неизвестна». Само сотрясение при этом упомянуто отдельно среди перенесённых травм. Это, конечно, ещё не означает, что врачи специально исключили какую-либо связь между двумя событиями, но явно не поддерживает позднюю упрощённую легенду о том, будто медицинская история Уэйна сводилась к формуле «упал с автобуса — сошёл с ума».

Наконец, диагноз, записанный в карте, — парафрения. Именно это слово стоит в документе; широко известного диагноза «шизофрения», который позднее стали почти автоматически приписывать Уэйну, на первом листе его истории болезни нет.

Свидетельства

Entrenched

Далее в деле приводятся сведения врачей, родственников и знакомых, собранные при первоначальном освидетельствовании Уэйна и позднее (вероятно) перенесённые в бетлемскую карту.

Так, доктор Джон Спинуэй записывает со слов пациента, что «повсюду бродят группы духов, посылающие токи». Уэйн утверждал, что духи беспокоят его днём и ночью уже на протяжении шести лет. Одновременно он обвинял сестру Клэр в воровстве, говорил, что она забирает его чеки и вещи, и заявлял, что её следует посадить в тюрьму.

Другой врач, доктор Андерсон Смит, приводит похожие высказывания. Уэйн утверждает, что его сёстры «не в своём уме», воруют у него, а потому все вещи приходится держать под замком. Кроме того, он считает, что мерцание кинематографа каким-то образом «забрало электричество» из мозга его сестры.

Здесь же имеются свидетельства родственников и знакомых. Некая миссис Хатчингс, указанная как друг семьи, сообщает, что Луис пишет «безответственные» (irresponsible) письма. Врач отдельно отмечает, что лично прочитал два таких письма, однако сами они к сохранившемуся делу не приложены.

Клэр рассказывает, что брат обвиняет сестёр в краже денег и вещей, собирает и прячет найденные куски металла, а временами становится агрессивным. Во время одного из таких эпизодов он схватил её за горло и вытолкнул из дома. По её словам, прежде Луис был человеком мягкого характера, но теперь стал чрезвычайно упрямым и вспыльчивым.

Жозефина добавляет, что брат запирается у себя в комнате, обвиняет домашних в продаже его вещей и пишет письма самым разным людям.

История текущего эпизода

Судя по всему, поздняя работа. К концу жизни художник, в том числе, создавал картины с необычно детально прорисованными мелкими элементами

Дальше в карте присутствует раздел History of Present Attack. Почерк местами крайне тяжёлый для восприятия, поэтому некоторые отдельные слова остаются под вопросом, однако общий смысл большей части записи восстановить можно.

В начале врач кратко пересказывает раннюю биографию Уэйна. В 23 года тот перенёс острый ревматизм; других серьёзных заболеваний в записи не отмечено. Затем следует довольно странная фраза о женщине, которая была вдвое старше него и страдала раком. Уэйн ухаживал за ней около двух лет, и именно в это время, согласно записи, у него возник особый интерес к кошкам.

Очевидно, речь идёт об Эмили. На первый взгляд указание на почти двукратную разницу в возрасте кажется ошибкой, но если принять за истину данные, представленные в современных материалах (а не сведения Дейла), то во время свадьбы Уэйну было 23 года, а Эмили — около 40. Поэтому хотя фраза из медицинской карты всё равно несколько преувеличивает разницу, она уже не выглядит совсем неверной.

Далее говорится, что успех рисунков Уэйна в Illustrated London News сделал кошек одним из основных источников его заработка и фактически заставил художника продолжать работать именно с этой темой. Большую часть взрослой жизни он, по словам информатора, вёл активную жизнь вне дома, поэтому сёстры долгое время знали о его делах сравнительно мало. При этом отдельно отмечается, что Уэйн был совершенно лишён какой-либо финансовой хватки — замечание, которое довольно хорошо согласуется с многочисленными историями о его отношениях с деньгами.

Особенно интересна следующая часть записи. До 1914 года Уэйн описывается как физически здоровый человек, после чего упоминается известный несчастный случай. Однако далее врач не пишет о каком-либо непрерывном ухудшении после травмы. Вместо этого примерно восемь лет назад, то есть около 1917 года, у Уэйна начались серьёзные финансовые тревоги, вслед за которыми постепенно развились подозрительность и раздражительность.

Эта датировка любопытна ещё и потому, что не вполне совпадает с краткой сводкой на первой странице дела, где продолжительность «текущего эпизода» указана как два года и два месяца. Возможно, более ранние изменения здесь рассматриваются как предыстория, а начало собственно текущего эпизода врачи относили к более позднему времени. Во всяком случае, сама карта явно не даёт одной однозначной даты начала заболевания.

Уэйн начал считать, что окружающие его обворовывают. И здесь врач делает весьма любопытную оговорку: эти убеждения были «буквально неверны», но при этом имели некоторое основание в реальном опыте общения Уэйна с деловыми людьми. Иными словами, автор записи не считает обвинения в краже правдой, однако признаёт, что подозрительность возникла не совсем на пустом месте.

Со временем, согласно этой краткой истории, состояние стало настолько тяжёлым для окружающих, что Уэйна отправили в Спрингфилдскую больницу.

В конце упоминается ещё одна необычная идея: Уэйн стал считать, что некий «эфир» (Ether) присутствует в его пище. Следующие слова прочитать значительно сложнее; возможно, врач называет эфир «источником всего зла», однако эту часть я бы пока не считал расшифрованной наверняка. Убеждения, связанные с эфиром и отравлением, встречаются и в других рассказах о поздних годах Уэйна, однако точную формулировку этой строки установить по сохранившейся копии трудно.

Семейная и предыдущая история

A Highway Robbery

Следующий раздел карты посвящён семейной истории. Источником сведений здесь прямо указана сестра Уэйна, хотя какая именно — не уточняется.

Начало записи разобрать полностью не удаётся. Врач что-то сообщает о происхождении отца Луиса и о том, что мать обладала художественными наклонностями; далее отмечается, что и семья в целом «пошла по художественной линии» — что недалеко от истины. Также упоминается, что когда-то семья была состоятельной, но позднее пережила финансовый крах.

Особенно интересен следующий пассаж:

Одна из сестёр была помещена в психиатрическую больницу, страдая меланхолией. В остальном случаев пребывания в психиатрических больницах в семье не отмечено.

Имя сестры здесь не называется, однако почти наверняка речь идёт о Мари Уэйн, которая, согласно биографическим сведениям, много лет провела в психиатрической лечебнице.

И здесь наконец разрешается странность с первой страницы дела. В первоначальной краткой сводке напротив наследственных случаев психического заболевания стояло фактически «неизвестно», тогда как в подробной семейной истории несколькими страницами позднее уже совершенно прямо записана госпитализация одной из сестёр. Возможно, первая сводка была заполнена до получения более подробного семейного анамнеза и позднее просто не исправлялась. Во всяком случае, даже внутри одной медицинской карты краткие сведения и более подробная история не полностью совпадают.

Последняя строка семейного раздела читается значительно хуже. По всей видимости, врач отмечает какие-то особенности трёх сестёр, связанные с их художественным темпераментом или эксцентричностью, но точную формулировку восстановить не удалось.

Далее начинается раздел о предыдущем состоянии самого Уэйна. Его обычный темперамент характеризуется одним словом — reserved, то есть сдержанный или замкнутый. Алкоголь он, согласно записи, не употреблял вовсе; судорог в прошлом не отмечалось.

Отдельно снова упоминается несчастный случай 1914 года. Уэйн получил сотрясение мозга и находился под наблюдением врачей, однако в карте прямо записано, что он полностью восстановился и оставался здоровым до периода примерно за два года до поступления в Бетлем. В остальном его характеризуют как физически здорового человека и хорошего спортсмена.

Это довольно существенная деталь. Врачам было прекрасно известно о травме головы 1914 года, но сама карта не описывает следующие десять лет как непрерывное ухудшение, начавшееся непосредственно после неё. Напротив, здесь специально отмечено восстановление. Это не позволяет полностью исключить какую-либо роль старой травмы, но явно не поддерживает простую схему, согласно которой падение с омнибуса непосредственно запустило дальнейшее психическое расстройство.

В разделе о предыдущих эпизодах говорится, что примерно за три года до поступления, то есть около 1922 года, Уэйн начал почти непрерывно что-то писать. Некоторые из этих текстов, по мнению автора записи, представляли собой бессмыслицу.

Затем Луис стал отказываться ложиться спать, резко реагировал на попытки окружающих ему помешать и временами становился агрессивным. Одновременно усиливалась уже знакомая нам подозрительность: Уэйн начал считать, что люди крадут у него вещи.

Наблюдения врачей

Первое наблюдение

Early Greek

Дальше в деле начинаются датированные записи врачей — по сути, краткие заметки о состоянии Уэйна в разные периоды его пребывания в Бетлеме.

Первая из них, вероятно, датирована 31 августа 1925 года, то есть была сделана примерно через неделю после поступления.

Врач снова указывает возраст Уэйна как 64 года и описывает некоторые «особенности голоса, манер и одежды». При этом из записи следует, что подобная эксцентричность сама по себе не воспринималась как нечто новое. Насколько удаётся разобрать текст, окружающие и раньше считали Уэйна несколько необычным, однако не воспринимали эти особенности как признак заболевания. Он не отличался особой общительностью и совершенно не обладал деловой хваткой.

Далее врач пытается обозначить начало более серьёзных изменений. Он снова упоминает несчастный случай 1914 года, а затем помещает последующие перемены на фоне войны и резкого падения спроса на работы Уэйна. Его характер постепенно изменился: художник стал подозрительным и раздражительным, а позднее появились бредовые идеи преследования (delusions of persecution).

Отдельно отмечено, что до перевода в Бетлем Уэйн находился в Спрингфилдской больнице, где симптомы стали более выраженными.

Следующая часть читается значительно хуже. Однако совершенно ясно, что после поступления в Бетлем Уэйн продолжал рисовать и по-прежнему был погружён в собственные теории. Врач также отмечает, что атмосфера больницы и полная смена окружения, по его впечатлению, оказали на художника стимулирующее воздействие. В тексте отдельно упоминаются его работы с цветом, хотя точную формулировку этой части восстановить не удалось.

В конце состояние подводится довольно кратко: Уэйн по-прежнему представляет собой человека с фантастическими бредовыми идеями (fanciful delusions), тогда как его физическое состояние оценивается как хорошее для его возраста.

Эта запись интересна прежде всего тем, что врач довольно явно отделяет давнюю эксцентричность Уэйна от более позднего изменения состояния. Необычные манеры, замкнутость и отсутствие всякой деловой хватки описываются почти как особенности его прежнего характера, тогда как подозрительность, раздражительность и идеи преследования уже относятся к последующему изменению.

Кроме того, всего через неделю после поступления врач не описывает никакого общего разрушения творческих способностей. Напротив, Уэйн продолжает работать, а новая обстановка, по впечатлению автора записи, даже каким-то образом стимулирует его творчество.

Последующие записи

Следующие записи довольно однообразны, но по-своему интересны: на протяжении нескольких месяцев врачи снова и снова отмечают, что состояние Уэйна практически не меняется.

В одной из первых заметок говорится:

«Изменений в состоянии пациента нет. Он занят своей работой, а его бредовые идеи остаются прежними».

4 сентября 1925 года появляется гораздо более важная для нас фраза:

«Состояние пациента совершенно не изменилось. По-прежнему выраженный бред. Он занят своими картинами; похоже, его техника нисколько не пострадала».

В следующих заметках снова повторяется практически одно и то же: «без изменений».

20 ноября врач пишет, что при разговоре с Уэйном почти не обнаруживает отличий от предыдущего описания. Художник продолжает рисовать, остаётся подозрительным и сохраняет свои бредовые убеждения; одна из фраз, вероятно, относится к идеям религиозного или божественного характера, хотя это место рукописи читается не вполне уверенно.

20 декабря:

«Изменений в состоянии пациента нет; он, похоже, вполне доволен своим положением».

А 14 февраля 1926 года:

«Без изменений. Пациент доволен, занят делом, но сохраняет выраженный бред».

Получается довольно устойчивая картина: Уэйн живёт в больнице, много работает, по оценкам врачей вполне доволен своей повседневной жизнью и сохраняет профессиональные навыки, но при этом его бредовые убеждения остаются практически неизменными.

17 сентября 1926 года врач снова отмечает, что общее состояние Уэйна не изменилось, а его бредовая система остаётся столь же выраженной, как прежде. Более того, разговор почти неизбежно возвращается к этим идеям: по словам врача, добиться от него обсуждения чего-либо другого практически невозможно.

Некоторое время Уэйну разрешали выходить из больницы в сопровождении сотрудника, и он очень хотел продолжать такие прогулки. Однако дальнейшие выходы запретили после того, как художник стал обращаться к незнакомым людям «в своей собственной манере». Что именно врач подразумевал под этой довольно расплывчатой формулировкой, из записи неясно.

При этом Уэйн по-прежнему много рисовал. И вот здесь впервые появляется более критическая оценка его работ:

«Он постоянно занят живописью, которая, похоже, стала несколько грубее и временами более причудливой, чем его ранние работы».

Физическое состояние при этом оставалось удовлетворительным.

Эта последняя фраза особенно интересна на фоне записи годичной давности. В сентябре 1925 года врач считал, что Уэйн не утратил ничего из своей прежней техники; теперь другой — или тот же — наблюдатель впервые отмечает изменение самой манеры. Однако это всё ещё субъективная оценка врача, а не свидетельство какого-либо измеримого разрушения художественных навыков: Уэйн продолжал постоянно работать, и никаких указаний на утрату способности рисовать в записи нет.

Заключительные записи

By The Fire

3 сентября 1927 года в записях появляется необычный эпизод. К сожалению, именно эта заметка написана настолько кошмарным почерком, что полностью восстановить текст не удалось.

Из читаемой части следует, что в тот день Уэйн был необычно беспокоен и возбуждён. Во время какого-то небольшого волнения в отделении он начал сопротивляться сотрудникам; одна из хуже читаемых фраз, возможно, указывает и на агрессивное поведение. В записи также совершенно явно упоминается подозрение, что его пытаются отравить. Врач характеризует его состояние словами very excited & apprehensive — то есть Уэйн был сильно возбуждён и встревожен или напуган.

Таким образом, подробности происшествия остаются неясными, но общий смысл записи достаточно очевиден: 3 сентября 1927 года произошёл эпизод резкого возбуждения, сопровождавшийся сильным беспокойством, подозрениями в отравлении и сопротивлением персоналу.

Уже через месяц, 3 октября 1927 года, появляется совсем другая по тону запись:

«Он снова успокоился и пишет несколько хороших картин».

В следующей заметке говорится:

«Состояние остаётся удовлетворительным».

После этого медицинская карта становится совершенно однообразной. На протяжении следующих лет врачи оставляют около трёх десятков кратких отметок, в большинстве случаев состоящих буквально из двух слов:

No change — «без изменений».

Последняя из таких записей датирована 19 апреля 1930 года:

«Без изменений».

Вскоре после этого в карте появляется уже административная отметка о переводе Уэйна в Нэпсберийскую больницу. 30 мая 1930 года он покинул Бетлем и был переведён в Нэпсбери, где провёл оставшиеся годы жизни. Таким образом, почти пять лет бетлемских записей не показывают какой-либо простой линии непрерывного ухудшения. Основные бредовые убеждения сохранялись, иногда возникали отдельные эпизоды сильного возбуждения, однако между ними состояние годами описывалось одним и тем же словом — «без изменений». Всё это время Уэйн продолжал рисовать, а врачи неоднократно отмечали сохранность его художественных навыков.

Письмо

Интересно, что к делу также приложено письмо, которое написал сам Уэйн доктору Джону Портеру-Филлипсу, одному из врачей Бетлема, в 1928 году. Точная дата неясна: её можно читать либо как 6 Oct (6 октября), либо как 6th 26 (то есть 26 июня).

Этот документ, написанный довольно аккуратным и ровным почерком, представляет несомненный интерес. Разобрать некоторые слова очень трудно, поэтому приведённый ниже перевод следует считать весьма приблизительным:

Дорогой доктор Филлипс,

Сегодня в главной столовой пациент, сидящий рядом со мной, (…) внезапно дёрнул меня за одежду и что-то тихо сказал (дальше неразборчиво, возможно «сесть на место»). Поскольку нынешние неопределённые обстоятельства и изменения температуры влияют на нестабильных пациентов (эта часть написана очень неразборчиво, возможно, некоторые слова прочитаны неверно), я счёл необходимым как можно резче крикнуть ему в ухо: «Тихо!» и «Проснитесь!». Это успокоило его.

Он был сильно измотан после шести месяцев работы в кухонной подсобке (неразборчиво), и с тех пор его восстановление стало вопросом времени, поскольку любое дальнейшее возбуждение расстраивает его, а сейчас ему трудно даже нормально поесть.

Его зовут мистер (Нилл?/Нил?). Я поговорил об этом со старшим по столовой, чтобы тот знал о его состоянии и о результате этих нескольких слов.

Моё собственное состояние постоянно улучшается благодаря постоянной работе, и теперь я способен понимать, как следует поступать.

Искренне ваш,
Луис Уэйн

Название неизвестно

Само существование этого письма уже плохо сочетается с примитивной картинкой, которую иногда рисуют в популярных рассказах об Уэйне: будто болезнь неуклонно прогрессировала, разум всё сильнее «распадался», а вместе с ним неизбежно распадалось и творчество. По крайней мере в рамках этого документа 1928 года никакого общего исчезновения способности писать, наблюдать происходящее и формулировать довольно сложные мысли не видно. Письмо имеет понятную цель, нормальную структуру и вполне последовательное развитие: Уэйн описывает происшествие, объясняет собственные действия, сообщает результат и в конце кратко говорит о своём состоянии.

При этом назвать письмо совершенно обычным тоже трудно. Некоторые фразы выглядят странно — хотя здесь ещё раз необходимо помнить о плохой читаемости отдельных слов, — но гораздо интереснее уверенность Луиса в собственной интерпретации происходящего. Он наблюдает поведение другого пациента, связывает его состояние с усталостью, возбуждением и внешними обстоятельствами, самостоятельно выбирает способ вмешательства и затем сообщает врачу о результате.

Причём делает он это не в духе «мне показалось, что после этого человек успокоился». Уэйн пишет скорее как человек, уверенный, что правильно понял происходящее, выбрал подходящее вмешательство и способен оценить его результат. Особенно показательно звучит последняя фраза, которая читается совершенно отчётливо:

“My own condition is a constant improvement by constant work and I am enabled to know what is best to be done.”

В контексте всего письма здесь возникает довольно любопытное смещение ролей — во всяком случае, с точки зрения дилетанта, то есть меня. Пациент Бетлема наблюдает другого пациента, самостоятельно объясняет его состояние, вмешивается, оценивает результат, сообщает о случившемся сотруднику столовой, а затем отчитывается врачу. Уэйн как будто частично ставит себя в позицию наблюдателя и помощника персонала, способного судить не только о собственном состоянии, но и о состоянии окружающих.

Это особенно интересно на фоне более ранних документов. Ещё в 1924 году Уэйн объяснял происходящее вокруг себя посредством «токов», электричества и воздействий на человеческий мозг, а задолго до больницы строил собственные весьма причудливые физические теории.

Важно, однако, не впасть и в противоположную крайность. Многие описанные Уэйном обстоятельства вполне могли быть реальными. Другой пациент действительно мог несколько месяцев работать в кухонном помещении, уставать, плохо есть и возбуждённо вести себя в столовой. Уэйн действительно мог окрикнуть его, после чего тот успокоился. Поэтому само письмо не позволяет отделить совершенно точное наблюдение от своеобразной интерпретации. Интерес представляет прежде всего то, каким образом Уэйн организует эти наблюдения в связное объяснение и какую роль отводит в происходящем самому себе.

Проверка зрения

К делу приложена и небольшая отдельная записка от 9 апреля 1926 года. Судя по всему, это результат проверки зрения у Д. П. Каннингема. В ней указаны показатели для обоих глаз — примерно +2.5 для дали и +4.25 для чтения, после чего стоит пометка ordered, то есть, вероятно, были заказаны соответствующие очки. Почерк здесь тоже не идеален, поэтому конкретные значения стоит воспринимать с осторожностью, но в целом документ, похоже, относится именно к коррекции зрения и непосредственного отношения к психиатрическому состоянию Уэйна не имеет.

Нэпсбери

Pleasant Daydreams

После перевода в Нэпсберийскую больницу 30 мая 1930 года Уэйн, по словам Дейла, некоторое время привыкал к новому месту. По сравнению с периодом в Бетлеме он казался более слабым, хуже ориентировался в повседневной жизни и сильнее погружался в свои бредовые представления. Он по-прежнему говорил об электрических воздействиях, а теперь к ним добавились и довольно странные идеи, связанные с холодом и «сосульками».

Порой Уэйн ошибался, узнавая людей, не вполне понимал собственное местоположение, а разговор, начавшись совершенно нормально, мог довольно быстро становиться бессвязным. То же происходило и с письмами. Дейл приводит начало одного из посланий в Morning Post: оно начинается как рассуждение о равенстве возможностей, но уже через несколько строк превращается в практически бессвязный поток слов.

Физическое состояние тоже ухудшалось. По словам Дейла, врачи подозревали у Уэйна артериосклероз, а сам художник постепенно становился физически слабее. Уже 14 июня, вскоре после перевода, другой пациент подставил ему ногу; Уэйн упал и сломал левую ключицу. Особенно его это, впрочем, не остановило: художник продолжил рисовать, благо одинаково хорошо владел обеими руками.

Когда Уэйн освоился, он снова начал много работать. Персонал относился к нему с симпатией, а просторные сады Нэпсбери давали возможность часами сидеть на улице и рисовать практически без помех.

Уэйн продолжает рисовать

Несмотря на ухудшение состояния, Дейл снова делает довольно примечательное наблюдение: художественное мастерство Уэйна, по его мнению, почти не пострадало.

Mother with Kitten

Он продолжал рисовать кошек, но теперь занимался и другими сюжетами — создавал яркие пейзажи, странные сцены с реками и декоративные композиции, в которых иногда прятались стилизованные кошачьи фигуры. Некоторые из этих узорчатых работ сёстры довольно пренебрежительно называли «обойной ерундой» (wallpaper rubbish), поскольку не считали их пригодными для продажи. При этом сложность и детальность подобных рисунков хорошо показывают, какую тонкую работу Луис всё ещё был способен выполнять.

Любопытно, что при создании кошек он, по словам Дейла, по-прежнему пользовался старым профессиональным приёмом: находил в журналах человеческие лица с подходящим выражением и переносил это выражение на кошачью морду. Особенно ему нравилось лицо популярного тогда киноактёра Булла Монтаны.

Рисовать Уэйна иногда удавалось даже буквально подкупить фруктами. Он очень любил апельсины, и друзья периодически присылали их в больницу. А иногда происходило наоборот: художник приносил медсестре готовый рисунок и совершенно буднично говорил что-нибудь вроде: «Вот, пожалуйста. А теперь фунт помидоров».

В 1931 году в Лондоне организовали ещё одну большую выставку работ Уэйна — на этот раз главным образом для помощи его сёстрам. Владелец Brook Street Galleries Алекс Фрейзер бесплатно предоставил помещение и взял на себя расходы по печати каталога и рассылке приглашений.

Выставка открылась 20 июля и первоначально должна была продолжаться до 14 августа. В каталоге было представлено 204 работы. По словам Дейла, интерес оказался настолько большим, что выставку продлили до девяти недель.

Daily Express позднее сообщала об успехе выставки и о том, что благодаря собранным средствам удалось сохранить дом сестёр Уэйна в Брондсбери. По приведённым Дейлом сведениям, заказы поступали даже из США, Индии и континентальной Европы, а для сестёр удалось собрать около тысячи фунтов.

Самому Уэйну особенно нравилось осознавать, что внешний мир его всё ещё помнит. Он продолжал рисовать, и даже газетные публикации того времени подчёркивали не исчезновение способности работать, а появление в его поздних произведениях какого-то нового художественного качества.

Известность имела и вполне практический эффект. По словам Дейла, персонал понимал, что в любой момент в больницу могут приехать журналисты узнать, как поживает знаменитый художник, поэтому за Уэйном особенно следили. Вместо обычной больничной одежды ему позволяли носить аккуратный твидовый костюм.

При этом было бы ошибкой сделать из сохранённой способности рисовать вывод, что Уэйн к старости просто оставался безобидным чудаком. Его бредовые идеи никуда не исчезли, речь временами становилась бессвязной, а повседневная самостоятельность заметно страдала.

Он приобрёл навязчивый страх холода. Даже в самый жаркий июльский день Уэйн мог закрывать окна со словами, что «ледяные ветры уже здесь», и закутывался в несколько слоёв одежды, шерстяные вещи, шарф, перчатки и шапку, которую иногда не снимал даже в постели.

Уговорить его нормально помыться или переодеться тоже становилось всё труднее. Появились необычные пищевые и медицинские привычки: например, он чрезвычайно полюбил жидкий парафин и без присмотра не только пил его, но и втирал в волосы. Когда персонал препятствовал подобным занятиям, Уэйн мог раздражаться, требовать полицию и даже начинать лаять как собака.

Получается довольно странное, но важное сочетание: человек всё хуже справляется с некоторыми элементарными сторонами повседневной жизни, может говорить бессвязно и сохраняет выраженные бредовые убеждения — и при этом всё ещё способен создавать технически сложные рисунки.

В 1934 году вышла последняя опубликованная при жизни Уэйна книга — Louis Wain’s Great Big Midget Book, созданная при участии его сестры Клэр. По Дейлу, часть опубликованных там рисунков была сделана совсем недавно, уже в больнице.

Даже в последние годы Уэйн продолжал время от времени работать. Пресса отмечала, что рисовать ему становилось всё труднее, однако временами он по-прежнему брался за работу «с энергией и умом».

Сотрудники больницы и их дети позднее вспоминали Уэйна как тихого, добродушного старика с большой седой бородой, который мог сидеть в саду, разговаривать с детьми и раздавать им рисунки.

Что это была за болезнь?

"Dr. Alan Barham Carter As A Cat", почти наверняка 1933 год

Отдельная глава книги Дейла посвящена попытке понять, чем именно болел Уэйн. Первоначальный медицинский раздел биографии был написан психиатром Дэвидом Л. Дэвиесом, хотя в переработанном издании 1991 года текст был существенно пересмотрен, поэтому далеко не каждую формулировку здесь можно автоматически приписывать именно ему.

Начинается глава с весьма разумной оговорки: ставить психиатрический диагноз человеку спустя десятилетия после его смерти крайне сложно. Даже наличие медицинских записей не решает проблему полностью, поскольку неизвестно, насколько врачи и родственники отбирали наблюдения, уже имея в голове определённое представление о болезни пациента.

Тем не менее далее автор приходит к довольно определённому выводу: Уэйн страдал шизофренией. В качестве аргументов он рассматривает постепенное развитие бреда, изменение поведения, подозрительность и последующее ухудшение способности нормально ориентироваться в повседневной жизни. В ту же схему он включает и сестру Уэйна Мари, которую также ретроспективно считает страдавшей шизофренией.

Более того, многие особенности характера Луиса задолго до госпитализации — замкнутость, эксцентричность, фантазирование, склонность уходить от основной темы разговора, необычные теории об электричестве и здоровье — трактуются как ранние проявления некой врождённой предрасположенности. В финале автор фактически предполагает, что и Луис, и Мари родились с повышенной восприимчивостью к развитию шизофрении, а жизненные трудности лишь постепенно усилили уже существовавшие особенности.

Pensive Puss, 1934

К этой интерпретации, однако, стоит относиться осторожно.

Во-первых, она сама является ретроспективной. В сохранившейся карте Бетлема диагноз Уэйна записан не как schizophrenia, а как paraphrenia. Парафрения и шизофрения исторически были тесно связаны, а границы этих диагнозов позднее неоднократно менялись, однако это не были просто два названия одного и того же заболевания. Первоначально парафрению выделяли как отдельное психотическое расстройство с выраженной бредовой системой, но сравнительно большей сохранностью личности и других психических функций.

Позднее понятие шизофрении расширилось, и многие состояния, которые раньше относили к парафрении, стали классифицировать иначе. Поэтому вполне возможно, что автор главы фактически переклассифицировал диагноз 1920-х годов в соответствии с более поздней психиатрической системой. Но утверждение книги, будто диагноз «с самого начала и впоследствии неизменно оставался шизофренией», с первичным документом буквально не совпадает: в бетлемской карте совершенно ясно написано paraphrenia.

Во-вторых, некоторые рассуждения главы хорошо показывают, насколько психиатрический язык менялся со временем. Например, прежнюю застенчивость, фантазирование и эксцентричность Уэйна автор связывает с «шизоидной личностью», рассматривая её почти как слабое проявление тех же особенностей, которые позднее обнаружились при шизофрении. Сегодня проводить такую прямую линию между необычным характером человека и последующим психотическим расстройством было бы очень рискованно.

То же относится к ранним теориям Уэйна. Действительно, здесь есть любопытная преемственность: ещё в 1890-е годы он рассуждал об электричестве, эфире, здоровье и воздействии физических сил на организм, а во время болезни электрические «токи» и эфир уже стали частью его бредовых убеждений. Но сходство содержания ещё не доказывает, что ранние фантазии сами по себе были симптомами болезни. Уэйн вообще был человеком с богатым воображением, увлекался популярной наукой и строил довольно дикие теории задолго до появления очевидного психоза.

При этом глава обращает внимание на важную вещь: состояние Уэйна плохо похоже на простое глобальное разрушение всех умственных способностей.

Автор рассматривает возможность органического заболевания мозга, связанного с возрастом, сосудистыми изменениями или последствиями старой травмы, но отмечает, что многие способности Уэйна оставались сравнительно сохранными на протяжении долгого времени. Даже во время болезни современники неоднократно отмечали сохранность его художественного мастерства.

Именно это особенно хорошо согласуется с медицинской картой Бетлема. В ней одновременно существуют две, на первый взгляд почти противоречащие друг другу вещи: выраженная и стойкая бредовая система — и человек, который продолжает работать, разговаривать с окружающими, писать вполне связные письма и создавать картины, иногда прямо характеризуемые врачами как хорошие. В сентябре 1925 года один из врачей даже специально отметил, что Уэйн, по его мнению, не утратил ничего из своей прежней техники.

В этом отношении исторический диагноз «парафрения» оказывается особенно любопытным. Он сам по себе ничего не доказывает о том, как Уэйна диагностировали бы сегодня, однако показывает, что врачи Бетлема видели перед собой не просто человека с неуклонным общим «распадом разума». Они наблюдали стойкое психотическое расстройство, при котором некоторые способности оставались удивительно хорошо сохранены.

«Калейдоскопические» кошки и миф о распаде

Название и дата неизвестны

Самая известная история об Уэйне выглядит примерно так: сначала он рисовал вполне обычных кошек, затем болезнь прогрессировала, изображения становились всё более странными и геометрическими, пока наконец кошка почти полностью не растворилась в симметричном абстрактном узоре.

Проблема в том, что эта знаменитая последовательность, судя по всему, не имеет никакого отношения к реальной дате написания картин.

В 1930-е годы психиатры Эрик Гуттман и Уолтер Маклей занимались изучением художественного творчества в связи с психическими расстройствами и собирали соответствующие материалы. Позднее их коллекция стала частью собрания музея Бетлема. Именно Маклею принадлежит ключевая роль в возникновении привычной истории о развитии искусства Уэйна.

По словам Дейла, в письме от 31 июля 1939 года Маклей рассказывал, что нашёл в небольшой лавке в Ноттинг-Хилле несколько рисунков Уэйна, выполненных в совершенно разных стилях. Зная, что художник много лет провёл в психиатрических больницах, Маклей предположил, что одни работы были сделаны раньше, а другие — на более поздних стадиях болезни.

Всего таких работ оказалось восемь. Среди них были вполне традиционные кошачьи портреты, более декоративные изображения, кошки, окружённые сложными цветными узорами, и почти полностью абстрактные симметричные композиции.

Маклей сам расположил эти восемь рисунков в предполагаемом хронологическом порядке, который, по его мнению, демонстрировал постепенное ухудшение психического состояния художника. Но никаких дат, подтверждающих такой порядок, у него не было.

Дейл довольно едко описывает возникшую ситуацию латинским выражением post hoc ergo propter hoc: если одно поставили после другого, это ещё не означает, что первое превратилось во второе. Более того, известные нам медицинские наблюдения плохо согласуются с такой красивой линейной схемой.

В Спрингфилде в 1924 году сотрудники отмечали сохранность прежнего художественного мастерства Уэйна. После перевода в Бетлем ситуация сначала оценивалась точно так же: в сентябре 1925 года врач прямо записал, что художник, по-видимому, «не утратил ничего из своей техники». Лишь год спустя, в сентябре 1926-го, появляется замечание, что некоторые его картины стали несколько грубее и временами более причудливыми. Но уже в октябре 1927 года врач снова пишет, что Уэйн «делает хорошие картины».

Happy Flower Cat, 1933

В Нэпсбери история становится ещё показательнее. По воспоминаниям одной из медсестёр, в 1933 году Уэйн на некоторое время практически потерял интерес к кошкам и переключился на яркие геометрические орнаменты, которые там называли wallpaper designs — «обойными узорами». Но этот период продолжался лишь примерно до 1935 года. Затем, в том числе под давлением сестёр, которым были нужны более коммерческие работы, Уэйн снова вернулся к кошкам и вновь рисовал их в своём обычном, совершенно узнаваемом стиле.

Именно это особенно плохо укладывается в знаменитую последовательность Маклея. Если декоративные и почти абстрактные композиции действительно представляли собой необратимую стадию «распада» художественного мышления, то Уэйн почему-то после неё снова вернулся к прежней манере.

В действительности он в разные годы экспериментировал с орнаментами, абстрактными формами, цветом и привычными кошачьими сюжетами. Даже на поздних стадиях болезни он мог то создавать сложные декоративные композиции, то возвращаться к совершенно традиционным котам.

Поэтому превращать эти восемь изображений в своего рода визуальную медицинскую диаграмму — «вот здесь нормальный Уэйн, здесь начинается шизофрения, а здесь личность окончательно распалась» — исторически совершенно не оправданно. Дейл приходит практически к тому же выводу: перед нами просто несколько произведений Уэйна, созданных в разные периоды его жизни. То, что кто-то позднее выстроил их в эффектную последовательность, рассказывает нам гораздо больше о способе интерпретации этих картин в XX веке, чем о действительном развитии болезни художника.