Луис Уэйн: болезнь, искусство и исторические свидетельства

Если вы взглянете на первую картину в этой статье, то, даже не зная имени художника, возможно, заметите весьма специфический стиль и скажете: «А, да ведь это тот самый дядька, который рисовал котов, а потом сошёл с ума!» Или даже вспомните расхожую историю о том, что по мере прогрессирования болезни он якобы изображал всё более странных животных, пока те наконец не начали превращаться в совсем уж невообразимые формации. А кто-то, возможно, добавит: «Человек спокойно рисовал себе котиков, а злые сёстры сдали его в психбольницу».

Whatever is the Matter, Priscilla, my Love?

Что ж, это действительно «тот самый дядька» — английский художник Луис Уэйн, творивший с конца XIX века до 1930-х годов. Однако его история куда сложнее, чем «сошёл с ума из-за злых сестёр и начал рисовать фрактальных котов». Это необычный человек с тяжёлой судьбой, обожавший кошек и считавший их куда более умными, чем принято думать. Больше того, он создал целую кошачью нацию. На картинах Уэйна животные ведут себя совсем как люди: занимаются домашними делами, играют в теннис, гуляют, читают книги и даже нападают на законопослушных «граждан» этой вымышленной страны.

По моему скромному мнению, Уэйн опередил своё время. Со своими работами он прекрасно вписался бы в интернет-культуру 2010–2020-х годов — с её мемами, стикерами и бесконечным мерчем с котами. В викторианской Англии кошки уже были обычными домашними животными, но именно тогда их общественный статус начал быстро меняться. Помимо привычной роли мышеловов, они всё чаще становились полноценными компаньонами; возникали породное разведение, клубы и выставки. Первая крупная современная выставка кошек в Британии, о которой мы ещё поговорим, прошла в Лондоне в 1871 году.

Те самые "калейдоскопные коты"

Я взялся за эту статью, желая лучше разобраться в судьбе и взглядах Уэйна, а заодно проверить некоторые связанные с ним мифы. К сожалению, людям вообще свойственно верить в разнообразные легенды — красивые или жуткие; это мне уже приходилось наблюдать, работая над некоторыми историями в жанре true crime.

Я не искусствовед и не историк, но, пожалуй, в каком-то смысле это даже к лучшему. Это не будет «умной» статьёй для специалистов, а скорее попыткой собрать воедино то, что вообще можно установить по сохранившимся источникам: книгам, газетам, воспоминаниям современников и даже медицинским документам Уэйна, некоторые из которых крайне редко появляются в популярных рассказах о нём.

Итак, приступим.

Источники

Прежде чем идти дальше, стоит коротко перечислить основные источники, на которые я буду ссылаться в этой статье.

Во-первых, это Rodney Dale, Louis Wain: The Man Who Drew Cats, revised edition, 1991 — пожалуй, главный биографический источник, на который так или иначе опирается большинство авторов, пишущих об Уэйне. Дейл стал его первым полноценным биографом: первое издание книги вышло ещё в 1968 году. Интересно, что раздел о болезни художника тогда написал психиатр Дэвид Л. Дэвиес, однако для переработанного издания 1991 года эти главы были существенно изменены, а ответственность за окончательный текст Дейл уже взял на себя.

Real Festive! Eh?

Сложность заключается в том, что в некоторых важных местах книги — особенно там, где речь идёт о болезни художника, — Дейл не приводит ссылок на конкретные документы и лишь упоминает беседы с людьми, хорошо знавшими эту историю. Мне же хотелось понять, откуда именно взялись эти сведения и насколько точно автор их пересказывает. Изначально я надеялся направить несколько вопросов самому Родни Дейлу, но, как это ни печально, он скончался в 2020 году. Оставалось одно — обращаться в английские архивы и искать документы самостоятельно.

Как известно, рукописи не горят, и я подозревал, что записи из клиник, где содержался Уэйн, должны были сохраниться хотя бы в каком-то виде. Вскоре мне действительно улыбнулась удача: оказалось, что в Музее разума при Бетлемской королевской больнице до сих пор хранится медицинская карта Луиса Уэйна за 1925–1930 годы (CB-216). Бетлем — одно из старейших психиатрических учреждений Англии, а архив музея хранит документы, самые ранние из которых относятся ещё к XVI веку. Больше того, сотрудник архива Дэвид Лак был так любезен, что предоставил мне копии всех страниц медицинской карты. В ней содержатся сведения о состоянии художника при поступлении, семейной истории, поставленном диагнозе и поведении, а также регулярные врачебные записи за годы его пребывания в Бетлеме.

Есть, правда, одна проблема: документу около ста лет, почерк нескольких врачей местами представляет собой отдельный вид испытания, а некоторые слова практически невозможно разобрать. Тем не менее, думаю, мне удалось расшифровать по крайней мере 80% написанного. Сразу оговорюсь: фотографии самого личного дела я публиковать в блоге не могу, поэтому в статье будут приводиться только расшифровки отдельных фрагментов.

Удалось найти документы и о более раннем периоде госпитализации Уэйна. В The London Archives хранится архив Спрингфилдской больницы (H46/SP), куда художника поместили в 1924 году. Отдельная история болезни Уэйна, по всей видимости, не сохранилась, однако сотрудники архива обнаружили его записи сразу в нескольких регистрационных книгах. Я получил копии журнала поступлений, гражданского регистра и журнала переводов пациентов. Они позволяют подтвердить дату поступления Уэйна, его номер в больничных книгах, продолжительность текущего приступа, некоторые административные сведения и, наконец, перевод в Бетлем 24 августа 1925 года с отметкой not improved. Эти документы мы ещё подробно разберём ниже.

Ещё один важный источник — Патриция Олдерридж (Patricia Allderidge), которая начала работать в Бетлеме в 1967 году и более трёх десятилетий трудилась там архивистом и куратором. По словам нынешнего архивиста музея, Олдерридж была чрезвычайно хорошо осведомлена о жизни и творчестве Уэйна и в своё время считалась одним из главных специалистов по нему.

Дейл прямо пишет, что при подготовке переработанного издания своей книги неоднократно обсуждал Уэйна с Олдерридж. Кроме того, в 1997 году она выпустила небольшую монографию Louis Wain and the Myth of the Disintegrating Cat. Я также использовал её при подготовке этой статьи. Работа особенно интересна тем, что Олдерридж подробно разбирает знаменитую серию «распадающихся» котов и показывает, насколько шаткой была попытка представить эти изображения как последовательную хронику психического ухудшения художника.

Пробел пока остаётся в последнем периоде жизни Уэйна. В 1930 году его перевели из Бетлема в психиатрическую больницу Нэпсбери, где он прожил до своей смерти в 1939 году. Архив больницы сохранился лишь частично и оказался распределён между несколькими хранилищами. Я уже обращался в Wellcome Collection, где находится небольшая коллекция документов Нэпсбери за 1927–1956 годы (GC/135), однако сотрудники подтвердили, что индивидуальных историй пациентов в ней нет. Основной фонд Нэпсбери (H50) находится в The London Archives; там сохранились некоторые регистрационные записи об Уэйне, однако медицинскую карту этого периода мне пока обнаружить не удалось.

Большая часть картин взята с сайта Catland, создателям которого я выражаю отдельную благодарность.

Завершив все необходимые прелюдии, давайте теперь перейдём к основной части статьи.

Детство и юность

Billiards

Отец Луиса, Уильям Уэйн, происходил из семьи производителя шёлка из Стаффордшира, а сам работал коммивояжёром в фирме, торговавшей тканями. Переехав в Лондон, он познакомился в местной церкви с Жюли Буатё — дочерью французского художника Луи Антуана Мари Буатё, перебравшегося в Англию. Уильям и Жюли поженились в октябре 1859 года, а в августе следующего года у них родился первый ребёнок — мальчик, которого назвали Луисом в честь деда. Позднее в семье появилось ещё пять дочерей: Кэролайн, Жозефина, Клэр, Фелиси и Мари.

Луис, судя по всему, был довольно болезненным ребёнком, а кроме того, родился с расщелиной губы — возможно, поэтому позднее он почти всегда носил усы. Согласно его собственным воспоминаниям, врачи не разрешали ему посещать школу до десяти лет, а в раннем детстве его мучили повторяющиеся кошмары. В школе отношения с другими учениками тоже складывались непросто, и Уэйн вспоминал, что неоднократно дрался с обидчиками.

Повзрослев, он заинтересовался политикой, музыкой, искусством, химией и разнообразными научными вопросами и, по собственным словам, долго не мог решить, к чему его тянет сильнее. Какое-то время Уэйн всерьёз думал о музыкальной карьере, учился играть на скрипке и даже написал оперу, которая не сохранилась. Дейл замечает, что судить о её качестве трудно, поскольку поставить её никто так и не согласился.

В конце концов Уэйн всё же выбрал рисование. Он учился в Западнолондонской школе искусств, а затем некоторое время преподавал там. К этому моменту его отец уже умер, и Луису пришлось содержать мать и пять незамужних сестёр. Преподавание подходило ему не слишком хорошо: Уэйн был стеснительным и довольно эксцентричным человеком, а самого его всё сильнее тянуло к работе художника. Летом 1881 года он даже ненадолго ушёл из дома, решив самостоятельно «пробивать себе дорогу». Позднее Уэйн описывал этот момент весьма возвышенно: ему будто бы явилось некое «иное, призрачное существо», указавшее путь и велевшее бороться за свою цель.

Впрочем, к автобиографическим рассказам Уэйна стоит относиться осторожно. Он утверждал, что в молодости вёл роскошную светскую жизнь в Мейфэре, общался с влиятельными людьми и мог рассчитывать на их покровительство, хотя при этом в значительной степени зависел от денег матери. Дейл сомневается, что этот рассказ следует понимать буквально: «могущественные и интеллектуальные друзья», которых вспоминает Уэйн, остаются совершенно неопределёнными.

В любом случае, денег постоянно не хватало. Покинув дом, Уэйн снял меблированную комнату, где собирал книги и работал над своими рисунками; после первых профессиональных успехов он вернулся к семье. Позднее художник утверждал, что примерно с двадцатилетнего возраста выполнял заказы для небольших изданий и занимался работами для цветной печати, иногда используя разные имена.

Название неизвестно

Дейл обнаружил также детскую книгу The Children’s Tableaux, выпущенную издательством Эрнеста Нистера в 1895 году, с несколькими неподписанными изображениями кошек, показавшимися ему похожими на ранние работы Уэйна. Позднее с биографом связалась женщина, чьи старшие сёстры работали у Нистера ещё в 1880-х годах. По её словам, они приносили домой отпечатки рисунков Луиса Уэйна, которые дети вырезали и использовали для игр. На этом основании Дейл предположил, что некоторые иллюстрации из The Children’s Tableaux могли восходить к более ранним анонимным работам художника.

Примерно в это же время в доме Уэйнов появилась гувернантка Эмили Ричардсон. Луис влюбился в неё, и вскоре они вместе переехали в Хэмстед, хотя семья, судя по всему, этот союз не одобряла. Дело было не только в роде занятий Эмили, но и в том, что она была заметно старше Луиса — об этом мы поговорим в следующем разделе.

Так или иначе, 30 января 1884 года пара поженилась в часовне Святой Марии в Хэмстеде. Никто из родственников на церемонии не присутствовал; по данным Дейла, свидетелями стали лишь одна женщина и художник Герберт Рэйлтон, близкий друг Уэйна.

Сколько лет было Эмили Ричардсон

С возрастом Эмили, однако, всё оказалось значительно интереснее и сложнее. В биографиях Уэйна встречаются две версии: Родни Дейл пишет, что она была примерно на десять лет старше Луиса, тогда как некоторые современные источники увеличивают разницу до семнадцати лет. Попытка проверить эту деталь по первичным документам неожиданно превратилась в небольшое генеалогическое расследование.

Начать удалось с записи в индексе регистрации браков General Register Office (GRO) Англии и Уэльса. За первый квартал 1884 года там действительно обнаружились Эмили Мари Ричардсон и Луис Уэйн: обе записи относятся к Хэмпстеду, тому 1a, странице 968. Любопытно, что в оригинальном индексе имя жениха напечатано как Louis Marie Wain, а не Louis William Wain; к записи FreeBMD позднее было добавлено примечание, уточняющее, что речь идёт именно о художнике Луисе Уэйне и его браке с Эмили Мари Ричардсон.

Но сам индекс не сообщает возраст жениха и невесты, поэтому следующим документом стала запись о смерти Эмили. В официальном индексе GRO нашлась запись:

Emily Marie Wain — 36 years — Hampstead — March quarter 1887 — vol. 1A, p. 477.

На первый взгляд это прекрасно подтверждало версию Дейла: если Эмили умерла в начале 1887 года в возрасте 36 лет, она должна была родиться приблизительно в 1850 году и действительно была бы примерно на десять лет старше своего мужа.

Чтобы проверить это, мы заказали у GRO цифровое изображение самой регистрационной записи. Оно подтвердило и личность умершей, и указанный возраст. Эмили умерла 2 января 1887 года; в документе она названа женой художника Луиса Уэйна, а сведения сообщил сам Луис — вдовец, присутствовавший при её кончине. Возраст действительно указан как 36 лет. Таким образом, речь совершенно точно шла о жене Луиса Уэйна, а не о случайной однофамилице.

Однако затем обнаружился другой официальный документ. В индексе рождений GRO имеется запись об Эмили Ричардсон, зарегистрированной во втором квартале 1843 года в округе Сент-Джордж-Хановер-сквер; девичья фамилия матери указана как Andrews (Эндрюс).

All At Sea

Мы заказали цифровое изображение и этой регистрационной записи. В ней говорится, что Эмили Ричардсон родилась 6 июня 1843 года. Её отцом был Томас Ричардсон, торговец овощами (green grocer), а матерью — Элизабет Ричардсон, в девичестве Эндрюс. Само по себе это ещё ничего не доказывало: в Лондоне вполне могла существовать другая Эмили Ричардсон. Однако подозрительно было то, что в индексе рождений за 1849–1851 годы никого, подходящего под наши параметры, не значилось. Поэтому нужно было проследить именно эту семью дальше.

В переписи 1851 года в Сент-Панкрас действительно находится семилетняя Эмили Ричардсон, родившаяся в Лондоне. Она живёт с матерью Элизабет Ричардсон, родившейся в Саффолке, и тремя братьями и сёстрами: Элизабет, Генри и Кэтрин. Возраст здесь идеально соответствует дате рождения 6 июня 1843 года: во время переписи Эмили ещё не исполнилось восьми.

Связь этой семьи с Эндрюс удалось проверить отдельно. Брат Эмили — Генри Ричардсон, которому в переписи 1851 года восемь лет, — находится в индексе GRO среди рождённых в Мэрилебоне во втором квартале 1842 года; девичья фамилия его матери указана как Andrews. Старшая сестра Элизабет Ричардсон, родившаяся в Йоркшире, также находится в GRO: её рождение было зарегистрировано в 1838 году в округе Малтон, а девичья фамилия матери снова указана как Andrews. Таким образом, семья из переписи 1851 года практически наверняка является той же семьёй Томаса Ричардсона и Элизабет Эндрюс, которая указана в записи о рождении Эмили.

Ещё убедительнее оказалась перепись 1861 года. В Сент-Панкрас, на Литл-Эдвард-стрит, живут:

• Элизабет Ричардсон, 53 года, вдова, родившаяся в Кукли, Саффолк;
• её дочь Эмили Ричардсон, 17 лет, родившаяся в Пимлико;
• её сын Генри Ричардсон, 18 лет, родившийся в Мэрилебоне.

Если Эмили родилась 6 июня 1843 года, во время переписи 1861 года ей действительно было ровно семнадцать — возраст снова полностью согласуется с записью о рождении.

Наконец, нашёлся и приходской источник. В коллекции FamilySearch England, Middlesex, Parish Registers, 1539–1988 имеется запись о крещении той же Эмили. Она была крещена в Мэрилебоне 17 августа 1851 года; её родителями названы Томас и Элизабет Ричардсон, а дата рождения указана совершенно точно — 6 июня 1843 года. Таким образом, эта дата появляется не только в гражданской регистрации рождения, но и в отдельной приходской записи, сделанной при крещении.

После этого можно перейти к переписи 1881 года. В Сент-Панкрас снова находится Эмили Ричардсон — незамужняя гувернантка, живущая со своей матерью Элизабет. Место рождения Эмили указано как лондонский приход Сент-Джордж, а место рождения Элизабет — Кукли, Саффолк; это те же ключевые признаки, которые встречались в предыдущих переписях. Однако теперь возраст Эмили внезапно указан как 31 год, что даёт условный 1850 год рождения.

Именно подобные поздние записи, по всей видимости, и стали источником версии о том, что Эмили родилась около 1850 года.

Получается следующая цепочка:

• 1843: гражданская регистрация — Эмили родилась 6 июня; родители Томас Ричардсон и Элизабет Эндрюс;
• 1851: перепись — Эмили 7 лет;
• 1851: крещение — снова указана дата рождения 6 июня 1843 года;
• 1861: перепись — Эмили 17 лет, родилась в Пимлико и живёт с той же Элизабет Ричардсон;
• 1871: перепись — надёжно идентифицировать запись Эмили пока не удалось, хотя мы специально искали её по имени, возрасту, месту рождения и различным вариантам фамилии. Это не обязательно означает, что записи никогда не существовало: Эмили могла находиться в ночь переписи не по обычному месту жительства, могла быть пропущена при учёте, а сама запись или её часть могла не сохраниться либо оказаться неверно расшифрованной при современной индексации. Среди найденных кандидатов ни один не совпал с известными данными достаточно точно, поэтому приписывать Эмили какую-либо из этих записей мы не стали;
• 1881: перепись — та же семья и та же Эмили-гувернантка, но её возраст указан как 31 год, хотя должно быть 37;
• 1887: регистрация смерти — Эмили названа 36-летней женой художника Луиса Уэйна; сведения сообщил сам Луис.

Таким образом, ранние документы последовательно указывают на 1843 год, причём две разные записи называют одну и ту же точную дату — 6 июня 1843 года. Поздние документы, напротив, уменьшают возраст Эмили на шесть-семь лет.

A Shadow Draped for Worldly Life - Sprucing Up

Почему это произошло, установить уже вряд ли возможно. Неясно даже, кто именно сообщил возраст Эмили при переписи 1881 года: она сама, её мать как глава домохозяйства или кто-то ещё. В записи о смерти 1887 года возраст сообщил уже Луис Уэйн, назвавший жену 36-летней. Конечно, ошибиться могли и переписчик, и информант, однако обращает на себя внимание характер ошибки: в двух записях, составленных с интервалом в шесть лет и при разных обстоятельствах, возраст Эмили оказывается занижен примерно на одинаковую величину, и обе записи тем самым помещают её рождение приблизительно в 1850 год. Это заставляет предположить, что Эмили действительно в какой-то могла начать занижать свой настоящий возраст, а Луис впоследствии просто запомнил именно эту версию её биографии. Доказать это, разумеется, невозможно.

Но с точки зрения сохранившихся документов наиболее убедительной выглядит дата 6 июня 1843 года. Если она верна, Эмили была старше Луиса Уэйна, родившегося 5 августа 1860 года, примерно на семнадцать лет. На момент свадьбы Луису было 23 года, а Эмили — 40. Интересно, что косвенное подтверждение столь значительной разницы в возрасте мы увидим в медицинском досье нашего героя в одном из следующих разделов.

И вот явился первый кот

Вскоре после заключения брака в семье Уэйнов появилось пополнение: некий Питер, которого художник позднее называл своим household god — «домашним божеством». Как вы можете догадаться, Питер — это кот, который стал другом художника на целых пятнадцать лет. Уэйн пишет о нём с большой любовью и даже утверждает, что «именно ему по праву принадлежит заслуга в том, что была заложена основа моей карьеры, развились мои первые попытки и окончательно сформировалось моё творчество».

Что ж, это знакомство действительно оказалось судьбоносным, хотя до сих пор не вполне ясно, откуда именно «явился» Питер, кот чёрно-белого окраса. Впоследствии сёстры нашего героя утверждали, что животное стало своего рода свадебным подарком, хотя Дейл сомневается в такой версии — достаточно вспомнить, что на свадьбу вообще никто из родственников молодожёнов не явился. Встречается и версия, согласно которой художник получил питомца в подарок на двадцатилетие, однако она явно не сходится с хронологией: двадцать лет Уэйну исполнилось ещё в 1880 году. Наконец, согласно ещё одному рассказу, Луис и Эмили подобрали мяукавшего под дождём бездомного котёнка. Так или иначе, Дейл относит рождение Питера примерно к 1883 году.

Зарисовки с котом Питером

Впрочем, в семье всё было не слишком благополучно: из-за прогрессирующего рака Эмили проводила всё больше времени в постели. Питер постоянно составлял ей компанию, а Луис впоследствии вспоминал, что присутствие тёплого мохнатого друга облегчало боль и помогало ей уснуть. При этом Дейл замечает: «любопытно, что он [Луис], похоже, почти не проявлял эмоций по поводу страданий жены: важной фигурой для него является Питер».

Честно говоря, лично мне это утверждение кажется довольно спорным, хотя рассказ о нелёгкой судьбе своей жены художник действительно строит вокруг фигуры Питера. Чтобы развлечь Эмили, Уэйн начал учить кота трюкам, а также изображал его во всевозможных ситуациях. Луис часто рисовал, сидя возле кровати больной жены, а кот оказался прекрасной «моделью». Эмили советовала мужу показать эти наброски издателям, но тот считал, что ими никто не заинтересуется.

The New Dog Fancy- Bassett Hounds

Первый рисунок Уэйна, опубликованный в Illustrated London News под его собственным именем, появился в 1883 году и назывался Odd Fish at the International Fisheries Exhibition. Уже в следующем году в журнале вышла работа A New Dog-Fancy: The Basset Hounds, где среди собак появились и три кошки — две из них были срисованы с Питера. Вообще, довольно интересно, что в этот период Луис много рисовал собак и других животных: кошки ещё не успели стать его фирменной темой. Да и их положение в викторианском доме было несколько иным, чем сегодня: кошек уже держали в качестве домашних любимцев и устраивали для них выставки, однако такой статус был куда менее устоявшимся, чем у собак.

В том же 1884 году Уэйн опубликовал Our Cats: A Domestic History — одну из ранних сюжетных серий с Питером в главной роли. По сюжету кот остаётся без должного внимания: хозяева уезжают на море, из-за чего он теряет форму и уже не может достойно выступить на кошачьей выставке в Crystal Palace. Получается, что ещё до знаменитых антропоморфных сцен Уэйн уже превращал кошек в героев маленьких комических историй.

Очень похоже, что чёрно-белый кот действительно изменил направление карьеры Уэйна. Впоследствии наш герой рассказывал, что «старый добрый Питер» был чрезвычайно умным: выполнял команды, мог сидеть с очками на носу, держать в лапах открытки и ждал возвращения хозяина возле двери. Вообще, Луис считал, что интеллект кошек сильно недооценивают. В качестве примера он приводил забавный случай. По ночам в доме слышались загадочные звуки, которые гости принимали едва ли не за шаги привидения. Виновником оказался Питер: он поднимал край дверного коврика и ронял его обратно, повторяя это через равные промежутки времени, пока кто-нибудь не открывал ему дверь.

Надо сказать, в доме Уэйна со временем появлялись и другие кошки. Согласно воспоминаниям очевидца, знакомые приносили Луису брошенных котят, и вскоре в доме развелось столько хвостатых жителей, что некоторым пришлось переехать во двор. Несмотря на это, Питер всегда оставался своеобразным патриархом или «пра-котом», как его называл художник.

Впрочем, мы знаем имена и других любимцев художника: Лео — длинношёрстного табби, Минны — небольшой кошечки французской породы — и Бигита (в интернете встречается неверная версия имени «Brigit»). Последний был роскошным сиамским котом, а Луис, явно преувеличивая, утверждал, что тот был настолько огромным, что соседи считали его диким хищником, сбежавшим из зоопарка.

Путь к славе

В 1887 году умерла Эмили, и Луис вместе с Питером переехал в дом старой знакомой миссис Хэйес, где, судя по всему, снимал комнаты.

Примерно в это же время Уэйн начал постепенно входить в круг лондонских художников и журналистов. В 1925 году Альфред Прага вспоминал, что часто встречал Луиса в мастерской известного художника Фила Мэя. Уэйн бывал и на музыкальных вечерах самого Праги, где импровизировал на пианино и удивлял окружающих необычными гармониями. Любовь к музыке, судя по всему, никуда не исчезла: Прага также помнил рассказы Уэйна о нескольких написанных им операх, которые тот всё ещё надеялся когда-нибудь увидеть на сцене.

Название неизвестно

При этом, по словам Праги, любимыми темами разговоров Уэйна были вовсе не кошки, а разнообразные мистические и «психические» явления. Впрочем, сама по себе тяга к мистике в те годы едва ли была чем-то необычным. Например, Артур Конан Дойл уже в 1890-е годы всерьёз интересовался исследованиями паранормальных явлений и в 1893 году вступил в Общество психических исследований. В любом случае удивительно, что человек, уже неразрывно связанный в глазах публики с кошками, по воспоминаниям знакомого почти не говорил о них в обычной жизни.

Примерно к 1890 году начал формироваться тот самый «кот Уэйна», которого сегодня легко узнать с первого взгляда. Животные становились не столько обычными кошками, сколько своеобразными людьми в кошачьем обличье. Сам Уэйн довольно интересно объяснял свой метод. Иногда он приходил с блокнотом в ресторан или другое людное место, наблюдал за посетителями и зарисовывал их позы и выражения лиц, сразу представляя людей в образе кошек. По словам самого художника, именно такие зарисовки он считал своими лучшими юмористическими работами. Период около 1890 года Дейл и считает моментом рождения узнаваемого «кота Луиса Уэйна».

В том же году Уэйн был избран президентом Национального кошачьего клуба, сменив на этом посту Харрисона Уира — одного из основателей британского движения любителей породистых кошек. Вообще интересно, что стремительный рост популярности самого Уэйна совпал с периодом, когда кошки становились всё более модными домашними питомцами. Конечно, было бы слишком просто объяснять это одним лишь влиянием художника: изменение отношения к кошкам началось раньше и было частью гораздо более широкого процесса.

«Кошковедение»

Так или иначе, Уэйн к тому времени имел репутацию настоящего знатока кошек и, по воспоминаниям, даже собирался написать о них большую книгу, охватывающую едва ли не все стороны вопроса. Как уже упоминалось, Луис был убеждён, что интеллект этих животных сильно недооценивают и что кошки прекрасно поддаются обучению — просто люди редко проявляют достаточно терпения, чтобы раскрыть их способности. Собственных животных Уэйн, по его словам, воспитывал исключительно добротой и считал, что даже самых диких кошек таким образом можно постепенно отучить от драк и воровства.

Отмечу, что лично я склонен согласиться с этими соображениями. Так, нам удалось обучить нашу британскую кошку по крайней мере шести-семи разным командам, и она прекрасно понимала, что делать можно, а что — нет. Другой вопрос, что это знание далеко не всегда означало воздержание от той или иной шалости.

Некоторые советы Уэйна и сегодня звучат вполне разумно. Он категорически выступал против физических наказаний: кошку, по его мнению, нельзя бить, поскольку одного строгого голоса обычно достаточно, чтобы она поняла недовольство хозяина. Современные специалисты, впрочем, идут ещё дальше и советуют вообще делать ставку на положительное подкрепление, а не наказание. Уэйн также рекомендовал обеспечить животному собственное место для сна, держать для него свежую траву и пользоваться апельсиновой кожурой, если кошку нужно отвадить от определённого места. В последнем совете тоже есть некоторый резон: многим кошкам запах цитрусовых действительно неприятен, хотя превращать это в универсальную рекомендацию всё же не стоит.

Название неизвестно

Рядом с вполне разумными рекомендациями встречаются и значительно более экзотические — например, держать в кошачьей корзине мешочек с серой, вероятно для отпугивания блох и других паразитов. Чем дальше Уэйн пытался объяснить устройство кошки с научной точки зрения, тем причудливее становились его теории. Он полагал, что общение с кошками действует почти как лекарство: люди, которые регулярно держат их на руках, якобы не страдают от нервных расстройств, истерии и даже ревматизма. Сам художник вспоминал, что после долгой умственной работы отдыхал, разговаривая с Питером или позволяя кошкам сидеть у себя на плечах. Дейл не без едкой иронии — о её уместности читатель может судить сам — замечает, что утверждение о прекрасном характере и отсутствии нервных проблем у всех любителей кошек несколько странно звучит именно в устах Уэйна.

Особенно интересны взгляды Луиса на превращение кошки из утилитарного мышелова в полноценного домашнего компаньона. Он считал, что мужчины исторически относились к этим животным прежде всего как к удобному средству борьбы с грызунами, а основная заслуга в повышении их домашнего статуса принадлежит женщинам. Именно их терпение и забота, по его мнению, «спасли кошку от дикости» и в итоге обеспечили ей постоянное место в человеческом доме. Возможно, здесь Уэйн отчасти опирался на традиционное представление о женщине как «хранительнице очага».

Временами «кошачья наука» Уэйна принимала довольно странные формы. Он рассуждал о наследовании характера и окраса, считал кошачий мозг особенно уязвимым к сильным впечатлениям и утверждал, что резкая смена обстановки способна вызвать у животного настолько тяжёлый стресс, что оно перестанет есть и даже погибнет. Некоторое зерно правды здесь действительно есть: сильный стресс может вызвать у кошки отказ от еды, а продолжительное голодание для неё действительно опасно. Однако дальше Уэйн снова уходил в область весьма сомнительной физиологии: слишком сильный испуг, по его словам, мог буквально «парализовать её мозг».

Впрочем, Дейл отмечает, что популяризация кошек Уэйном, вероятно, принесла животным куда больше пользы, чем вреда.

Переезд и восстановление отношений с семьёй

Около 1894 года Уэйн восстановил отношения с семьёй, после чего Луис, его мать и сёстры переехали в Уэстгейт-он-Си, приморский городок в графстве Кент. В это время художник много занимался спортом, в том числе боксом и фехтованием. Похоже, это были одни из самых счастливых и спокойных лет в его жизни. В интервью 1895 года, которое приводит Дейл, Уэйн рассказывает, что работает по двенадцать, а то и по четырнадцать часов в день, причём далеко не только над картинами: пишет юмористическую историю, занимается химией, а также разрабатывает изобретения, которые надеется запатентовать.

Scholar At Work

Как вы уже поняли, научные идеи Уэйна были, говоря осторожно, весьма специфическими. Например, успокаивающее действие Питера на больную Эмили художник пытался объяснить с помощью электричества, которым в те годы, кажется, не увлекался только ленивый. Кот, по его мнению, представлял собой маленькую «электрическую батарею», жена — батарею побольше, а переход некой электрической жидкости из одного тела в другое якобы и создавал то самое приятное тепло. Уэйн даже пытался определить природу этого электричества и разобраться с положительными и отрицательными зарядами, однако точный ход его рассуждений до нас не дошёл.

О подобных взглядах писал журналист Стэнхоуп Спригг в статье конца 1890-х годов. Уэйн всерьёз рассуждал о том, что кошки обладают своеобразными магнитными свойствами: однажды ему показалось, что они предпочитают двигаться на север и даже ориентируют тело по сторонам света подобно стрелке компаса. Художник связывал это с «электрической силой» шерсти и представлял кошку чем-то вроде миниатюрного громоотвода, ориентация которого зависит от положительного или отрицательного «темперамента» животного. По его словам, к подобным мыслям его подтолкнули в том числе наблюдения за лондонскими кошками, которые будто бы предпочитали перемещаться по стенам, тянувшимся в определённом направлении.

На этом «кошачье электричество» не заканчивалось. Уэйн отвергал народную примету, будто по умывающейся кошке можно предсказывать погоду, но предлагал объяснение не менее экзотическое: вылизываясь, животное якобы «замыкает электрическую цепь», тем самым выделяя тепло и создавая приятное ощущение в шерсти. Дейл с некоторым недоумением замечает, что трудно поверить, будто художник говорил всё это всерьёз, однако сохранившиеся высказывания самого Уэйна позволяют предположить, что именно так оно и было.

При этом Уэйн явно следил и за «настоящей» наукой своего времени. По словам Дейла, в одном из интервью конца 1890-х годов художник утверждал, что читает публикации Королевского общества и особенно интересуется токсикологией. Его увлечение электричеством тоже возникло на вполне благодатной почве: это была эпоха громких экспериментов Герца, Теслы и других исследователей электричества и электромагнитных волн. Проблема заключалась лишь в том, что от вполне реальных научных открытий Уэйн довольно быстро переходил к собственным построениям.

Исследования и патенты

В какой-то момент фантазия художника вышла уже далеко за пределы кошачьей физиологии. Уэйн рассуждал о существовании некоего «принципа жизни», который можно было бы сохранить в покоящемся состоянии, электрическим способом отправить сквозь пространство и таким образом засеять жизнью Марс или другие планеты. Попав в новую среду, крошечная клетка могла пробудиться и развиться совершенно иначе — например, превратиться в громадное существо под действием непривычных условий.

The Pussies' Picnic

Уэйн предполагал, что в такие клетки можно каким-то образом буквально записать человеческую речь, почти как звук на пластинку, а затем отправить их к другим планетам. Там они должны были ожить и передать вложенный в них язык неизвестным разумным созданиям — возможно, даже существам духовной природы.

Сегодня всё это, разумеется, звучит совершенно фантастически. Однако для нашей истории важнее другое: подобные рассуждения зафиксированы уже в 1890-х годах, за несколько десятилетий до госпитализации Уэйна. Позднее в его медицинских записях снова появятся электричество, «эфир», необычные физические воздействия и идеи, связанные с отравлением. Особенно любопытна последняя тема: интерес Уэйна к химии и токсикологии сам по себе не был чем-то необычным, однако в документах из психиатрической клиники разговоры об отравлении приобретут уже совсем иной характер.

Одними теориями дело не ограничивалось: время от времени Уэйн действительно пытался что-то изобретать. Дейл обнаружил в The Illustrated Official Journal (Patents) три его патентные заявки — на некий Steady Cycle в 1894 году, «новое приспособление для велосипедов» в 1895-м и дальномер в 1915-м. Все три заявки впоследствии были заброшены, а подробностей этих изобретений Дейлу обнаружить не удалось. Сам биограф относится к инженерным талантам нашего героя довольно скептически и подозревает, что Уэйн скорее подавал заявки в порыве очередного энтузиазма, чем действительно разрабатывал устройства с расчётом на производство.

Письма и воспоминания

Помимо прочего, Уэйн довольно охотно писал в газеты, особенно когда считал, что обнаружил какую-нибудь общественную проблему. Одно из самых любопытных таких писем появилось в Morning Post 15 октября 1902 года под довольно грозным заголовком The Doomed Empire. Рассуждения в нём начинаются со свободной торговли, затем перескакивают на короля, неправильное питание, устройство кошачьего мозга и тактику англо-бурской войны, после чего возвращаются ко всем этим темам уже в качестве объяснения того, как спасти Британскую империю от гибели.

При этом далеко не все письма художника были настолько странными. В 1905 году, например, он вступил в газетную дискуссию вокруг Battersea Dogs’ Home. Уэйн согласился с жалобами на условия содержания животных, но тут же расширил проблему до состояния лондонских улиц вообще: по его мнению, грязь способствовала распространению болезней среди собак, а городским властям следовало организовать регулярную службу по очистке и дезинфекции улиц. Это довольно характерная для него манера: от конкретного случая быстро перейти к большой теории и почти немедленно предложить создать какую-нибудь систему или организацию, которая должна всё исправить.

Milk and Saucer Land

Большой интерес представляют воспоминания Коллингвуда Ингрэма — будущего известного орнитолога, который в молодости много гулял с Уэйном в Уэстгейт-он-Си. Дейл лично беседовал с Ингрэмом, и тот вспоминал Луиса как чрезвычайно симпатичного, но невероятно эксцентричного человека. По его словам, Уэйн прекрасно импровизировал на пианино, хотя играл странные, нервные мелодии в манере, которую Ингрэм называл agitato, а иногда столь же внезапно принимался исполнять совершенно дикие импровизированные танцы.

Во время прогулок проявлялась и другая сторона художника. Уэйн любил задавать Ингрэму загадку о том, какая связь существует между овсянкой и гадюкой, а когда тот сдавался, торжествовал — но ответа так никогда и не раскрыл. Ингрэм не без оснований полагал, что никакого ответа и не существовало. Кроме того, Уэйн регулярно показывал приятелю морских змеев, которых якобы замечал в море. Ингрэм видел на их месте лишь стаи чёрных морских уток, летевших низко над волнами: издалека они и правда могли создавать впечатление длинного движущегося тела. Объяснить это Луису, однако, ему не удавалось — тот, по словам Ингрэма, действительно верил, что видит морских чудовищ.

Есть и более позднее воспоминание. Около 1922 года Уэйн приехал к Ингрэму в гости после лекции. Хозяин поливал сад из шланга, когда Луис подошёл, сунул руку под брызги, посмотрел на совершенно безоблачное небо и вдруг сообщил: «Знаешь, Коллингвуд, а ведь идёт дождь!» Ингрэм подчёркивал, что это не было шуткой: Уэйн, насколько он мог судить, был совершенно убеждён в своих словах.

При всём этом Ингрэм вспоминал приятеля с очевидной теплотой. Он называл его человеком, стоявшим на тонкой границе между гениальностью и безумием, но добавлял: «Он был гением». «Я очень любил Луиса, и мне было горько слышать о том, как закончилась его жизнь, однако такой конец меня совершенно не удивляет», — заключает Ингрэм.

В общем, современники задолго до госпитализации описывали Уэйна как человека довольно необычного. Около 1898 года редактор Punch Ф. К. Бёрнанд вспоминал, что при первой встрече художник поразил его «сильной печалью» неподвижного, почти никогда не улыбающегося лица; говорил Уэйн быстро, тихо и почти без интонации. Однако его манера резко менялась, стоило затронуть интересующую его тему. Живопись, спорт, бокс, фехтование или «невидимый мир» превращали его, по словам Бёрнанда, в человека с чрезвычайно оригинальным и богатым воображением. В свои 38 лет Уэйн казался собеседнику настолько разносторонним, что тот считал: художник мог бы добиться в литературе такой же известности, какой уже добился в искусстве.

Несмотря на славу Луиса, Уэйнам постоянно не хватало денег. К сожалению, их жизнь омрачалась и тем, что его сестра Мари начала страдать серьёзным психическим расстройством. К 1901 году её состояние настолько ухудшилось, что родственники были вынуждены поместить её в East Kent County Lunatic Asylum в Чартеме. Мари скончалась в 1913 году, так и не покинув лечебницу.

Во всяком случае, такие сведения приводит Дейл, и я попытался проверить их, обратившись в архив Кента. Судя по ответу архивариуса, эта история вполне может подтверждаться сохранившимися документами: в фонде MH/T3 имеется женская книга историй болезни за 1900–1901 годы (MH/T3/Mc12), а также последующие книги и реестры смертей, охватывающие нужный период. Однако сами записи не оцифрованы и доступны либо в читальном зале, либо через платную услугу архивного поиска и копирования, поэтому пока я не могу утверждать, что лично проверил запись Мари. Любопытный читатель, желающий довести эту ветку расследования до конца, вполне может обратиться в архив Кента и заказать проверку соответствующих томов.

Немного о манере рисования

Cat Tales

Уэйн рисовал с невероятной скоростью. По воспоминаниям Коллингвуда Ингрэма, фирменную кошачью мордашку он мог набросать примерно за 45 секунд. Этим талантом художник пользовался не только ради развлечения: он устраивал публичные сеансы «молниеносного рисования», выступал в школах, на танцевальных вечерах и благотворительных мероприятиях, а вырученные средства нередко шли на помощь кошачьим приютам, Красному Кресту и солдатам во время Первой мировой войны. В 1915 году Уэйн, например, участвовал в благотворительной выставке Christmas in Wartime в Альберт-холле, где его рисунки продавались с аукциона в пользу военных благотворительных фондов.

Не менее любопытно, что Уэйн, судя по всему, прекрасно владел обеими руками. Обычно он рисовал левой, однако мог перейти на правую, если левая уставала, а иногда даже изображал две разные картинки одновременно — по одной каждой рукой. Некоторые очевидцы утверждали, что рисовал он левой, а подписывал работы правой; кроме того, Уэйн умел писать зеркальным письмом.

Позднее из этой вполне реальной особенности вырос один из самых диких мифов о художнике. В 1931 году по газетам разошлась история, согласно которой всю жизнь Уэйн якобы рисовал милых котиков только левой рукой, а затем его правая рука внезапно «перехватила» карандаш и начала изображать злобных, демонических животных. Более того, автор материала утверждал, что именно это отпугнуло заказчиков и в конечном счёте свело художника с ума, а две руки чуть ли не боролись друг с другом за право рисовать. Дейл прямо называет эту историю выдумкой: она не подтверждается ни врачами, ни медицинскими записями, ни свидетельствами людей, знавших Уэйна, ни его работами. Впоследствии мы ещё вернёмся к этой теме, когда будем разбирать медицинские записи художника.

При этом уже к началу 1920-х годов некоторые знакомые Уэйна действительно замечали странности в его поведении. Один из свидетелей, познакомившийся с ним на выставке 1921 года, позднее рассказывал, что довольно быстро пришёл к выводу: с психическим состоянием художника что-то не так. Другие люди, случайно встречавшие Уэйна примерно в 1918–1923 годах, вспоминали его как тихого, обаятельного и щедрого человека, почти всегда готового подарить кому-нибудь рисунок кота, но одновременно отмечали, что он казался им «немного странным».

Поездка в США и футуристические коты

В Соединённые Штаты Уэйн отправился с довольно оптимистичным планом: предполагал провести там около четырёх месяцев, заработать состояние и вернуться домой. В итоге поездка растянулась более чем на два года. К собственному удивлению, художник обнаружил, что в Америке его прекрасно знают: он получил контракт с газетами Хёрста, рисовал для них комиксы Grimalkin и Cats About Town, выступал на кошачьих выставках, а местная публика принимала его едва ли не как самого знаменитого художника в мире, изображающего кошек. Американское движение любителей кошек тоже встретило его весьма тепло.

The judge always has his own way

При этом сама Америка понравилась Уэйну далеко не во всём. В письмах он довольно резко отзывался о Нью-Йорке: его раздражали социальное неравенство, тяжёлое положение бедных эмигрантов, культ денег и, как ему казалось, недостаток терпимости к иностранцам. Американская пресса временами представляла эти взгляды в ещё более карикатурном виде, чем следовало из собственных слов художника, и Дейлу отдельно приходится разбирать путаницу, возникшую вокруг одного из таких газетных пересказов.

Под конец поездки любовь Уэйна к «физическим наукам» снова сыграла с ним злую шутку. Он познакомился с человеком, обещавшим создать некую чудесную лампу, которая должна была работать без масла и произвести революцию на рынке. Уэйн поверил изобретателю и, судя по дальнейшему рассказу, вложил в эту безуспешную затею накопленные деньги. Впрочем, Дейлу не удалось надёжно подтвердить эту историю.

После возвращения в Англию Уэйн по-прежнему много работал, хотя и сталкивался с трудностями. В 1914 году он занялся ещё одним довольно необычным проектом — серией керамических фигурок, которые называл «футуристическими котами». Они были нарочито гротескными, ярко раскрашенными и отчасти стилизованными под кубизм, футуризм и египетское искусство; некоторые одновременно служили вазами или своеобразными талисманами.

Керамическая фигурка кота

С количеством моделей существует некоторая путаница. Дейл пишет о девяти дизайнах, и старые аукционные каталоги также обычно говорят о группе из девяти выпущенных моделей. Однако более позднее исследование регистрационных записей показывает, что компания Max Emanuel в мае и июне 1914 года зарегистрировала в общей сложности девятнадцать дизайнов — преимущественно кошек, но также двух свиней и собаку. Насколько широко их действительно производили и насколько успешно продавали, сказать значительно сложнее.

Дейл описывает фигурки без особого восторга и подозревает, что Уэйн сознательно сделал их максимально вызывающими и нелепыми, чтобы привлечь внимание. Зато для нашей истории они интересны по другой причине: ещё до Первой мировой войны художник совершенно намеренно экспериментировал с необычными, искажёнными и «футуристическими» образами кошек. Поэтому сама по себе странность поздних работ ещё не даёт нам удобной шкалы психического состояния автора.

В 1914 году на Уэйна обрушилось сразу несколько неприятностей. Согласно позднее распространившейся истории, крупная партия его «футуристических котов», отправленная в Америку, погибла вместе с кораблём, торпедированным немецкой подлодкой. Однако Дейл относится к этому рассказу с осторожностью: он не сумел установить название судна или найти убедительное подтверждение самой истории. Мне подтвердить её также не удалось.

Травма головы

Гораздо лучше документирован другой эпизод: 7 октября 1914 года Луис Уэйн при посадке в омнибус упал на дорогу, ударился головой и потерял сознание. О происшествии сообщала The Times: художник оказался в больнице св. Варфоломея с сотрясением мозга.

Fishing

Позднее вокруг этого случая выросла целая легенда. Журналисты и пересказчики начали утверждать, будто именно падение с автобуса стало причиной его последующего психического расстройства. В некоторых версиях история ещё сильнее драматизировалась: якобы автобус резко затормозил, чтобы не задавить кошку, а Уэйн, придя в себя, первым делом спросил, всё ли с ней в порядке. Дейл, однако, относится к таким рассказам крайне скептически. Он подчёркивает, что между аварией и госпитализацией Уэйна в психиатрическую клинику прошло почти десять лет: официально признан психически больным и помещён в госпиталь он был лишь в 1924 году.

Иначе говоря, несчастный случай был реален, но превращать его в простое и удобное «объяснение» всего дальнейшего расстройства вряд ли правильно. Кроме того, как мы увидим далее, в сохранившихся медицинских записях врачи не связывали болезнь Уэйна с этой травмой, да и сам художник, насколько известно, такого объяснения не предлагал.

После выписки врачи советовали художнику отдыхать по меньшей мере полгода, иначе, как его предупреждали, он рисковал довести себя до нервного срыва. Сам Уэйн в письмах уверял знакомых, что постепенно поправляется и старается слушаться докторов, хотя вынужденное бездействие явно тяготило его. Судя по воспоминаниям современников, он вообще плохо переносил неподвижность и замкнутость: обычная мастерская его не привлекала, а высокие стены казались ему тюрьмой.

Денежные трудности

Куда существеннее единичной травмы оказался общий ход жизни в военные годы. В Уэстгейте, где семья жила уже давно, становилось всё тревожнее из-за войны; спрос на рисунки Уэйна резко сократился, бумаги не хватало, поездки в Лондон обходились слишком дорого. В 1915 году он ещё успел подать патентную заявку на свой «дальномер» (Rangefinder), но и это не изменило общего положения. К концу 1916 года Уэйны решили покинуть Уэстгейт: здоровье художника не улучшалось, денег было мало, а значительная часть его времени уходила на бесконечные попытки расплатиться с долгами и успокоить кредиторов.

Watching the Butterfly

Проблемы с деньгами в эти годы стали постоянной частью жизни Уэйна. Дейл приводит сразу несколько воспоминаний людей, чьи родственники сталкивались с художником по работе. Один чиновник получил от него рисунок в качестве своеобразного «мирного предложения», поскольку Уэйн не мог оплатить счёт. Даже у стоматолога Уэйн однажды расплатился чеком, а затем тут же попросил одолжить денег на билет домой.

Особенно показателен рассказ главы одного издательства: однажды Уэйн пришёл к нему на следующий день после получения чека примерно на сто фунтов и попросил одолжить пять шиллингов. Чтобы лучше понять абсурдность ситуации, заметим, что около 1915 года средний недельный заработок в Великобритании составлял примерно 1,2 фунта. Таким образом, 100 фунтов соответствовали заработку примерно за полтора года, тогда как пять шиллингов — это всего 0,25 фунта. Куда именно деньги исчезали с такой скоростью, из этих воспоминаний неясно, однако становится понятно, насколько плохо художник умел управляться с финансами и насколько тяжёлым было положение семьи, которую он продолжал содержать.

При этом почти все люди, вспоминавшие подобные случаи, говорили о Уэйне без раздражения. Напротив, у Дейла постоянно повторяется одна и та же интонация: окружающие считали его скорее жертвой обстоятельств, искренне ему сочувствовали и старались помочь. Получается довольно странный контраст — человек, чьи рисунки были известны огромной аудитории, временами буквально расплачивался котиками по счетам и занимал деньги на дорогу до Лондона.

Вообще, в разных источниках постоянно встречаются упоминания о том, что Уэйн был начисто лишён деловой хватки, и, похоже, некоторые не слишком чистоплотные издатели этим пользовались.

Последние годы перед госпитализацией

Название неизвестно

В конце 1916 или в начале 1917 года семья перебралась в дом на Брондсбери-роуд в Лондоне. Через несколько месяцев произошёл ещё один удар: старшая сестра Луиса, Кэролайн, заболела гриппом и умерла от бронхопневмонии в возрасте около 55 лет. По мнению Дейла, эта смерть очень тяжело подействовала на Уэйна и позднее оказалась вплетена в его всё более подозрительное отношение к другим сёстрам.

Несмотря на финансовые проблемы, художник продолжал искать новые способы заработать. В 1917 году он даже попробовал себя в мультипликации. Продюсер Х. Ф. Вуд привлёк его к работе над короткими мультфильмами для Gaumont-British, а режиссёром проекта стал Джордж Пирсон. Уэйн, привыкший молниеносно делать одиночные рисунки, с трудом приспосабливался к необходимости создавать множество последовательных кадров. По воспоминаниям Пирсона, было закончено три или четыре мультфильма, однако они не имели большого успеха, и проект постепенно закрыли.

Достоверно известны по меньшей мере две созданные с участием Уэйна короткометражки — The Golfing Cat, главным персонажем которой был кот Пуссифут, и The Hunter and the Dog. Сами фильмы, по всей видимости, не сохранились.

После окончания войны издательство Valentine & Sons попыталось устроить Уэйну своего рода возвращение. Художнику заказали серию из четырёх детских книжек, а затем ещё несколько необычных изданий с подвижными элементами: при открытии страницы фигурки приподнимались и раскачивались, отчего казалось, будто у нарисованных животных двигаются глаза. Однако прежнего успеха эти книги уже не имели. В 1921 году Hutchinson выпустил последний Louis Wain’s Annual. Как довольно жёстко замечает Дейл, имя Уэйна больше не обладало прежней магией, а его старая формула, видимо, успела надоесть публике.

Golfing Cats

При этом сам художник до последнего сохранял удивительную уверенность в будущем. В одном из последних писем, написанном буквально за несколько недель до помещения в психиатрическую больницу, Уэйн сообщал приятелю, что пережил «очень тяжёлые времена», но ещё две недели — и он якобы снова выйдет на дорогу к «куда более великой карьере». В том же письме он продолжал давать собеседнику советы о будущих статьях, просил собирать местные выражения, описывать жизнь рабочих и вообще явно строил множество новых планов.

Дейл видит в этих поздних письмах почти отчаянную спешку — словно Уэйн пытался успеть передать окружающим все свои идеи. Но здесь особенно важно отделять интерпретацию биографа от самих фактов. По письму мы можем уверенно сказать лишь то, что непосредственно перед госпитализацией художник по-прежнему строил планы, интересовался издательской работой и рассчитывал на новый этап своей карьеры.

Изменения в характере

Одновременно окружающие уже начали замечать куда более серьёзные изменения. Прежняя репутация тихого чудака, вероятно, долго маскировала происходящее: очередная необычная идея легко воспринималась просто как ещё одна странность Луиса Уэйна. В какой-то момент он стал рассказывать известным людям из мира любителей кошек о выставке в Crystal Palace, которую якобы лично организовывал. В действительности такой выставки на тот момент уже не существовало.

Ещё тревожнее становились отношения с семьёй. Уэйн начал обвинять сестёр — Клэр, Жозефину и Фелиси — в смерти Кэролайн. Именно здесь привычный образ эксцентричного художника постепенно начинает меняться.

К началу 1920-х Уэйн подозревал сестёр в том, что они его обворовывают, забирают чеки и вещи, а вместе с этим всё глубже погружался в свои электрические и спиритические теории. Теперь речь шла уже не просто о рассуждениях про кошек-батарейки: Уэйн утверждал, что некие группы духов «проецируют токи», из-за чего сам он оказывается «наполнен электричеством». В это же время художник проводил всё больше времени запершись в комнате и записывая свои теории.

Постепенно его поведение стало создавать вполне реальные проблемы. Уэйн часами переставлял мебель, в том числе посреди ночи, мог внезапно уйти на улицу, оставив входную дверь открытой, и всё чаще сопротивлялся попыткам сестёр помешать ему. В конце концов появились и эпизоды насилия. Однажды Луис схватил Клэр за горло и выгнал её из дома; в другой раз сильно толкнул Жозефину, когда та пыталась помешать ему тащить большую картину вниз по лестнице — та едва не упала, успев схватиться за перила. Помимо этого, Уэйн начал рассылать знакомым письма с обвинениями в адрес сестёр.

В какой-то момент семья перестала справляться; были приглашены врачи, и 16 июня 1924 года в соответствии с тогдашней процедурой было оформлено распоряжение о помещении Уэйна в психиатрическую больницу. На следующий день, 17 июня, его приняли в Спрингфилдскую больницу в Туттинге. Расходы на содержание художника относились на Willesden Union — подробности этого первого периода госпитализации мы разберём по сохранившимся больничным документам ниже.

Когда началась болезнь

The Feathered Hat

Определить, когда именно состояние Уэйна начало заметно меняться, оказалось непросто даже его биографу. Первоначально сёстры связывали происходящее с падением с омнибуса в 1914 году и, по словам Дейла, рассказывали об этом врачам в Спрингфилде. Однако позднее, уже при переводе Луиса в Бетлем, семья сообщила другую важную деталь: после травмы он полностью восстановился, а заметные перемены в характере начались лишь примерно за два года до первой госпитализации — то есть около 1922 года.

Сам Уэйн отодвигал начало странных переживаний ещё дальше. Уже в Спрингфилде он рассказывал одному из врачей, что некие духи беспокоили его «днём и ночью на протяжении шести лет», что относительно 1924 года переносит начало подобных ощущений примерно в 1918-й. Дейл предполагает, что прямого противоречия здесь может и не быть: необычные убеждения могли появиться раньше, тогда как для семьи заметные изменения в повседневном поведении стали очевидными лишь несколько лет спустя.

Теперь к этой картине можно добавить и сохранившийся журнал поступлений Спрингфилдской больницы. В нём случай Уэйна отмечен как первый приступ (1st attack), продолжавшийся к моменту поступления около двенадцати месяцев. Если понимать эту запись буквально, начало текущего эпизода относили примерно к середине 1923 года. Получается, что даже документы и воспоминания того времени не дают одной точной даты: сам Уэйн говорил примерно о 1918 годе, семья — примерно о 1922-м, а регистрационная запись Спрингфилда указывает приблизительно на 1923-й.

Возможно, дело просто в том, что речь шла о разных вещах: первых необычных переживаниях, заметных для окружающих изменениях характера и начале того состояния, которое врачи уже считали текущим приступом болезни. Поэтому искать здесь одну конкретную дату, после которой Уэйн внезапно «стал больным», вряд ли имеет смысл. Эта картина в целом совпадает и с тем, что мы уже видели в воспоминаниях знакомых: примерно с конца 1910-х — начала 1920-х годов Уэйн всё чаще производил впечатление человека не просто эксцентричного, а явно необычного. При этом несчастный случай 1914 года едва ли позволяет объяснить всё произошедшее.

Патриция Олдерридж осторожно отмечает, что ухудшение состояния, судя по всему, началось во время Первой мировой войны, когда семья постепенно обеднела и погрязла в долгах. Насколько сильно тяжёлая финансовая ситуация повлияла на здоровье художника, установить уже невозможно.

Несмотря на всё это, в Спрингфилде Уэйн продолжал рисовать. Он по-прежнему обвинял сестёр в дурном обращении, рассказывал о заключённой в нём электрической силе и даже приписывал себе некие способности к исцелению. При этом больничная жизнь сама по себе не превратила его в беспомощного человека: по воспоминаниям сотрудников, художественного мастерства он не утратил и вскоре снова постоянно работал над рисунками. Сёстры регулярно приносили ему карандаши и альбомы, а готовые работы забирали с собой.

По Дейлу, однажды в августе Уэйн даже самовольно покинул больницу, сел в трамвай и уехал, после чего его пришлось возвращать обратно.

Документы из Спрингфилда

Чтобы подробнее разобраться в первом периоде госпитализации Уэйна, мы обратились в государственный архив Лондона, где хранится архив Спрингфилдской больницы под шифром H46/SP. Отдельного дела Уэйна, подобного сохранившимся материалам Бетлемской больницы, найти не удалось: его имени нет среди доступных историй болезни серии H46/SP/B/09/002.

The Punch and Judy Show

По нашему запросу архивист проверил несколько других регистров за 1924–1925 годы. Медицинский журнал H46/SP/B/05/014 оказался посвящён преимущественно физическим заболеваниям, травмам и происшествиям. С июня 1924 года и до конца тома Уэйн в нём не упоминается.

Не нашлось его и в Register of Special Reports and Certificates (H46/SP/B/01/219): несмотря на заявленный диапазон 1889–1948 годов, этот регистр начали составлять лишь в конце 1930-х, поэтому из более ранних пациентов туда попадали только те, кто всё ещё находился в Спрингфилде.

Зато Уэйн присутствует сразу в нескольких регистрационных книгах. Они подтверждают его поступление 17 июня 1924 года, перевод в Бетлемскую королевскую больницу 24 августа 1925 года, номер пациента 6272 и отметку not improved при переводе. В Admission Register также указано, что к моменту поступления текущий приступ заболевания продолжался около года.

Архивист проверил и Register of Discharges or Absent on Trial Period (H46/SP/B/02/041), но там Уэйна нет, что вполне логично: его не выписали и не отпустили на испытательный срок, а перевели в другую больницу.

Ниже разберём подробнее три сохранившиеся записи, цифровые копии которых удалось получить из архива.

Журнал поступающих пациентов

Итак, передо мной журнал поступления пациентов Спрингфилдской больницы. Луис Уэйн записан аккуратным почерком под номером 6272, и для него указаны следующие сведения:

• Возраст — 63 года. Это полностью соответствует известной дате рождения нашего героя.

• Диагноз — Del. Insanity. По всей видимости, это сокращение от delusional insanity — исторического диагностического термина, который можно приблизительно перевести как «бредовое помешательство».

• Дата поступления — 17 июня 1924 года. Это произошло на следующий день после оформления распоряжения о его помещении в больницу.

• Предполагаемый фактор заболевания — D3. Это код из применявшейся тогда классификации причин и сопутствующих факторов психических расстройств; D3 обозначал senility, то есть старость. Эту отметку не следует понимать как установленную причину болезни в современном медицинском смысле — скорее речь идёт о факторе, которому врачи того времени придавали значение при классификации случая.

• Номер приступа — 1st. Иными словами, этот эпизод был зарегистрирован как манифестация заболевания.

• Продолжительность приступа — 12 mos. На момент поступления считалось, что текущее состояние продолжалось около двенадцати месяцев. Это позволяет приблизительно отнести начало эпизода к середине 1923 года, хотя воспринимать эту дату как точный момент появления первых симптомов, конечно, не следует.

• Дата выбытия — 24 августа 1925 года. Она указана в графе Removed. Из другого регистра мы знаем, что речь шла не о выписке домой: в этот день Уэйна перевели из Спрингфилда в Бетлемскую королевскую больницу.

Таким образом, даже довольно лаконичная запись добавляет несколько важных деталей. Случай Уэйна был зарегистрирован как первый приступ заболевания, продолжавшийся к моменту поступления уже около года, а спустя чуть больше четырнадцати месяцев его не выписали, а перевели в другую психиатрическую больницу.

Гражданский регистр

Следующий документ — гражданский регистр пациентов Спрингфилдской больницы. Он носит в основном административный характер, однако позволяет уточнить несколько деталей о жизни Уэйна непосредственно перед госпитализацией и о самом порядке его поступления.

В записи Луиса Уэйна под номером 6272 удалось разобрать следующие сведения:

• Распоряжение о помещении в больницу было оформлено 16 июня 1924 года, а уже на следующий день, 17 июня, Уэйн поступил в Спрингфилд.

• Поступление отмечено как прямое: Уэйна не переводили из другого медицинского учреждения.

• Обычным местом жительства указан адрес 41 Brondesbury Road, NW6. Из этого же места его доставили в больницу. Таким образом, это был адрес Уэйна непосредственно перед госпитализацией.

• Семейное положение указано как вдовец, что соответствует известным биографическим данным.

• Возраст — 63 года.

• Вероисповедание обозначено сокращением R.C., то есть Roman Catholic — римско-католическое.

• В графе прежнего занятия Уэйн описан как художник, анималист и карикатурист (Artist / Animal / Cartoonist).

• Расходы на его содержание относились на Willesden Parish. Это согласуется и с другим регистром, где фигурирует Willesden Union.

• Два медицинских свидетельства, на основании которых оформлялось помещение Уэйна, датированы 16 июня 1924 года. Имена подписавших их врачей разобрать удаётся не полностью, поэтому приводить их не будем.

• В мае 1925 года распоряжение о содержании Уэйна было официально продлено.

• 24 августа 1925 года он был переведён в другую больницу. Дополнительная отметка стоит в графе Transferred — Not Improved, то есть на момент перевода улучшения состояния зафиксировано не было.

Кампания в поддержку Уэйна и перевод в Бетлем

In All Eyes!

Сёстры Уэйна продолжали навещать его в Спрингфилде практически каждую неделю. Они приносили гостинцы, снабжали Луиса альбомами и мелками, а после визитов забирали его новые рисунки — если, конечно, он уже не успевал раздарить их окружающим. Уэйн охотно разговаривал с посетителями, а иногда развлекал детей историями о животных и быстрыми зарисовками. Поэтому популярная версия о том, будто сёстры просто «сдали» неудобного родственника в больницу и забыли о нём, по меньшей мере плохо согласуется с их дальнейшим поведением.

Перелом произошёл в 1925 году почти случайно. Во время одной из регулярных проверок Спрингфилдской больницы книготорговец и общественный посетитель Дэн Райдер заметил тихого человека, рисовавшего кошек. Увидев его работу, он воскликнул: «Боже мой, да вы рисуете как Луис Уэйн!», на что пациент спокойно ответил: «Я и есть Луис Уэйн». Райдер сначала ему не поверил, но очень скоро понял, что знаменитый художник действительно находится в Спрингфилде как неимущий пациент, содержание которого оплачивалось из общественных средств.

Райдер связался с Адой Элизабет Честертон, известной также как миссис Сесил Честертон, и вскоре был создан специальный комитет, а в начале августа 1925 года — фонд помощи Луису Уэйну. К кампании присоединились журналисты, художники, любители животных и люди, выросшие на его рисунках. Пресса с удивлением писала о том, что некогда чрезвычайно популярный художник оказался практически без средств. Первоначально организаторы надеялись собрать тысячу фунтов; по данным Дейла, к 18 августа в фонд поступило около 275 фунтов.

Кампания привлекла внимание и крупных общественных фигур. В её поддержку выступил бывший премьер-министр и тогдашний лидер оппозиции Рамсей Макдональд, писавший, что пятнадцать-двадцать лет назад рисунки Уэйна висели буквально повсюду и едва ли какой другой художник доставил столько удовольствия детям. Кампанию поддержал и действующий премьер-министр Стэнли Болдуин. 24 августа 1925 года Уэйна перевели в Королевскую Бетлемскую больницу.

Любопытно, что и Дейл, и Олдерридж называют Макдональда премьер-министром применительно к событиям 1925 года. Это ошибка: Макдональд покинул этот пост в ноябре 1924-го, а во время кампании правительство уже возглавлял Стэнли Болдуин.

История получила настолько широкий резонанс, что в поддержку Уэйна выступил даже Герберт Уэллс. 27 августа в радиообращении Роберта Лорейна прозвучало написанное Уэллсом послание: писатель заметил, что художник фактически создал собственный «кошачий стиль, кошачье общество и целый кошачий мир», а английским кошкам, не похожим на персонажей Уэйна, остаётся только стыдиться самих себя. Формулировка шутливая, но довольно точно передаёт масштаб его прежней известности.

Журнал выписок и переводов

Последний документ из Спрингфилда — журнал выписок и переводов пациентов. Запись Уэйна здесь предельно лаконична, но важна для понимания того, чем закончился его первый период госпитализации.

The Naughty Puss

В регистре указано, что Луис Уэйн поступил в Спрингфилд 17 июня 1924 года, а 24 августа 1925 года был переведён в Бетлемскую королевскую больницу. Его номер в гражданском регистре тот же — 6272.

На второй половине разворота стоит отметка в графе Transferred — Not Improved. Иными словами, Уэйна не выписали, а перевели в другое учреждение без зафиксированного улучшения состояния. Там же вновь указано, что расходы на его содержание относились на Willesden Union.

Любопытно, что большая часть медицинско-статистических граф в этом регистре для Уэйна оставлена пустой. Причина указана прямо в шапке таблицы: эти сведения заполнялись только для пациентов, выписанных выздоровевшими.

Таким образом, документ окончательно фиксирует исход пребывания Уэйна в Спрингфилде: через год с небольшим после поступления улучшения его состояния не зафиксировали, и 24 августа 1925 года лечение продолжилось уже в Бетлемской больнице.

Пребывание в Бетлеме

In the Vineyard

В августе 1925 года Луиса Уэйна перевели из Спрингфилдской больницы в Королевскую Бетлемскую больницу. Условия здесь были значительно лучше. Уэйн получил собственную комнату, продолжал рисовать и, несмотря на сохранявшиеся необычные убеждения об электричестве, духах и целительных способностях, в повседневной жизни был в основном спокойным и общительным. Сотрудники отмечали, что его художественные способности сохранились: он по-прежнему рисовал кошек, но также создавал фантастические пейзажи и архитектурные композиции.

Сохранилось и его характерное чувство юмора. Дейл приводит историю о том, как однажды Уэйн забрал у другого пациента немецкий роман, отдав ему взамен греческий Новый Завет. На возражение, что тот не умеет читать по-гречески, Уэйн ответил, что сам не умеет читать по-немецки — следовательно, они квиты.

Кампания 1925 года фактически заново познакомила британскую публику с Уэйном. Была организована выставка его работ, а созданный в его поддержку фонд собрал значительные пожертвования.

К этому времени помощь требовалась уже не только самому художнику. Его оставшиеся три сестры — Клэр, Жозефина и Фелиси — тоже жили в весьма стеснённых обстоятельствах. Они старались сохранить дом на Брондсбери-роуд таким, каким его помнил Луис, но денег постоянно не хватало. По словам Дейла, им приходилось продавать картины и драгоценности, чтобы сводить концы с концами. После новой волны общественного внимания фонд стал помогать и сёстрам, а Рамсей Макдональд позднее содействовал назначению им небольшой пенсии в знак признания заслуг их брата перед британским искусством.

Сам Уэйн оставался в Бетлеме почти пять лет. В 1930 году больница готовилась к переезду в новое здание, и Луиса решили перевести в Нэпсберийскую больницу близ Сент-Олбанса. Она располагалась среди больших садов и деревьев, а Уэйн, судя по последующим сведениям, довольно быстро там освоился. В Нэпсбери ему предстояло провести оставшиеся годы жизни.

Но прежде чем перейти к последнему периоду его биографии, давайте посмотрим, что о состоянии Уэйна в эти пять лет говорят сохранившиеся медицинские записи Бетлема.

Дело из Бетлема

Общие сведения

Итак, передо мной копия медицинской записи Луиса Уэйна из официальной книги историй болезни Бетлема за 1925 год (CB-216). Запись была заведена 24 августа — в день его перевода из Спрингфилдской больницы.

В краткой сводке на первом листе указано следующее:

• Возраст: 64 года. Именно так записано в карте, хотя по общепринятой дате рождения Уэйну к этому моменту уже исполнилось 65.

• Семейное положение: вдовец.

• Род занятий: художник.

• Вероисповедание: римский католик.

• Возраст на момент первого эпизода: 63 года.

• Продолжительность текущего эпизода: 2 года 2 месяца.

• Предыдущее место лечения: Спрингфилдская больница, с 16 июня 1924 по 24 августа 1925 года. Любопытно, что сам спрингфилдский журнал указывает датой поступления 17 июня; 16-го было оформлено распоряжение о помещении Уэйна в больницу.

• Предположительная причина психического расстройства: неизвестна. Обратите внимание: перенесённое сотрясение при этом отдельно указано ниже среди травм.

• Родственники с психическими заболеваниями: неизвестны. На первый взгляд это странно, учитывая госпитализацию Мари; впрочем, эта загадка разрешится чуть позднее.

• Суицидальные наклонности: нет.

• Опасность для окружающих: отмечено насилие по отношению к сестре.

• Травмы: упомянуто сотрясение; остальная часть пометки читается плохо.

• Дети: отсутствуют.

• Диагноз: парафрения. Именно парафрения, а не шизофрения — к этому различию мы ещё вернёмся.

• Прогноз: запись разобрать уверенно не удаётся. Возможно, первое слово — poor («неблагоприятный»).

Уже эта короткая сводка даёт несколько любопытных деталей. Во-первых, даже сама медицинская карта не вполне последовательна. Указанный возраст Уэйна не совпадает с известной датой его рождения, а возраст на момент первого эпизода не идеально согласуется с указанной продолжительностью заболевания. Два года и два месяца от августа 1925 года переносят начало текущего эпизода примерно на июнь 1923-го, когда Уэйну было ещё 62 года. Очевидно, эти цифры следует воспринимать скорее как приблизительный анамнез, записанный при поступлении, чем как возможность точно датировать начало болезни.

A Peck of Troubles

Во-вторых, особенно интересно поле с предполагаемой причиной заболевания. Несмотря на хорошо известную травму головы 1914 года, врачи Бетлема не записали её здесь в качестве причины психического расстройства: соответствующая графа содержит слово «неизвестна». Само сотрясение при этом упомянуто отдельно среди перенесённых травм. Это, конечно, ещё не означает, что врачи специально исключили какую-либо связь между двумя событиями, но явно не поддерживает позднюю упрощённую легенду о том, будто медицинская история Уэйна сводилась к формуле «упал с автобуса — сошёл с ума».

Наконец, диагноз, записанный в карте, — парафрения. Именно это слово стоит в документе; широко известного диагноза «шизофрения», который позднее стали почти автоматически приписывать Уэйну, на первом листе его истории болезни нет.

Свидетельства

Entrenched

Далее в деле приводятся свидетельства врачей, родственников и знакомых, собранные при освидетельствовании Уэйна и позднее перенесённые в бетлемскую карту.

Так, доктор Джон Спинуэй записывает со слов пациента, что «повсюду бродят группы духов, посылающие токи». Уэйн утверждал, что духи беспокоят его днём и ночью уже на протяжении шести лет. Одновременно он обвинял сестру Клэр в воровстве, говорил, что она забирает его чеки и вещи, и заявлял, что её следует посадить в тюрьму.

Другой врач, доктор Андерсон Смит, приводит похожие высказывания. Уэйн утверждает, что его сёстры «не в своём уме», воруют у него, а потому все вещи приходится держать под замком. Кроме того, он считает, что мерцание кинематографа каким-то образом «забрало электричество» из мозга его сестры.

Здесь же имеются свидетельства родственников и знакомых. Некая миссис Хатчингс, указанная как друг семьи, сообщает, что Луис пишет «безответственные» (irresponsible) письма. Врач отдельно отмечает, что лично прочитал два таких письма, однако сами они к сохранившемуся делу не приложены.

Клэр рассказывает, что брат обвиняет её и других сестёр в краже денег и вещей, собирает и прячет найденные куски металла, а временами становится агрессивным. Во время одного из таких эпизодов он схватил её за горло и вытолкнул из дома. По её словам, прежде Луис был человеком мягкого характера, но теперь стал чрезвычайно упрямым и вспыльчивым.

Жозефина добавляет, что художник запирается у себя в комнате, обвиняет домашних в продаже его вещей и пишет письма самым разным людям. Патриция Олдерридж в своей монографии отмечает, что по крайней мере в некоторых письмах, отправленных знакомым, Уэйн действительно ругал своих сестёр.

История текущего эпизода

Судя по всему, поздняя работа. К концу жизни художник, в том числе, создавал картины с необычно детально прорисованными мелкими элементами

Дальше в карте присутствует раздел History of Present Attack. Почерк местами крайне тяжёлый для восприятия, поэтому некоторые отдельные слова остаются под вопросом, однако общий смысл большей части записи восстановить можно.

В начале врач кратко пересказывает раннюю биографию Уэйна. В 23 года тот перенёс острый ревматизм; других серьёзных заболеваний в записи не отмечено. Затем следует неожиданная фраза о женщине, которая была вдвое старше него и страдала раком. Уэйн ухаживал за ней около двух лет, и именно в это время, согласно записи, у него возник особый интерес к кошкам.

Очевидно, речь идёт об Эмили. На первый взгляд указание на почти двукратную разницу в возрасте кажется ошибкой, но если принять данные, которые удалось найти по первичным документам, то во время свадьбы Уэйну было 23 года, а Эмили — 40. Поэтому хотя запись всё равно несколько преувеличивает разницу, она уже не выглядит совсем невероятной.

Далее говорится, что успех рисунков Уэйна в Illustrated London News сделал кошек одним из основных источников его заработка и фактически заставил художника продолжать работать именно с этой темой. Большую часть взрослой жизни он, согласно записи, вёл активную жизнь вне дома, поэтому сёстры долгое время знали о его делах сравнительно мало. Отдельно отмечается, что Уэйн был совершенно лишён финансовой хватки — замечание, которое довольно хорошо согласуется с многочисленными историями о его отношениях с деньгами.

Особенно интересна следующая часть записи. До 1914 года Уэйн описывается как физически здоровый человек, после чего упоминается известный несчастный случай. Однако далее врач не пишет о каком-либо непрерывном ухудшении после травмы. Вместо этого примерно восемь лет назад, то есть около 1917 года, у Уэйна начались серьёзные финансовые тревоги, вслед за которыми постепенно развились подозрительность и раздражительность.

Эта датировка любопытна ещё и потому, что не вполне совпадает с краткой сводкой на первой странице дела, где продолжительность «текущего эпизода» указана как два года и два месяца. Возможно, более ранние изменения здесь рассматриваются как предыстория, а начало собственно текущего эпизода врачи относили к более позднему времени. Во всяком случае, сама карта явно не даёт одной однозначной даты начала заболевания.

Уэйн начал считать, что окружающие его обворовывают. И здесь врач делает весьма любопытную оговорку: эти убеждения были «буквально неверны», но при этом имели некоторое основание в реальном опыте общения Уэйна с деловыми людьми. Иными словами, автор записи не считал обвинения в краже правдой, однако признавал, что подозрительность возникла не совсем на пустом месте.

Со временем, согласно этой краткой истории, состояние стало настолько тяжёлым для окружающих, что Уэйна отправили в Спрингфилдскую больницу.

В конце упоминается ещё одна необычная идея: Уэйн стал считать, что некий «эфир» (Ether) присутствует в его пище. Следующие слова прочитать значительно сложнее; судя по всему, там говорится, что этот эфир является «источником всего зла». Та же формулировка встречается и в монографии Олдерридж. Убеждения, связанные с эфиром и отравлением, появляются и в других рассказах о поздних годах Уэйна, однако точную формулировку этой строки по сохранившейся копии установить трудно.

Семейная и предыдущая история

A Highway Robbery

Следующий раздел карты посвящён семейной истории. Источником сведений здесь прямо указана сестра Уэйна, хотя какая именно — не уточняется.

Начало записи разобрать полностью не удаётся. Врач что-то сообщает о происхождении отца Луиса и о том, что мать обладала художественными наклонностями; далее отмечается, что и семья в целом «пошла по художественной линии». Это недалеко от истины: Патриция Олдерридж, например, отмечает, что две сестры Уэйна были отличными художницами. Также упоминается, что когда-то семья была состоятельной, но позднее пережила финансовый крах.

Особенно интересен следующий пассаж:

Одна из сестёр была помещена в психиатрическую больницу, страдая меланхолией. Других случаев пребывания в психиатрических больницах в семье не отмечено.

Имя сестры здесь не называется, однако почти наверняка речь идёт о Мари Уэйн, которая, согласно биографическим сведениям, много лет провела в психиатрической лечебнице.

И здесь наконец разрешается странность с первой страницы дела. В первоначальной краткой сводке напротив сведений о психических заболеваниях среди родственников фактически стояло «неизвестно», тогда как в подробной семейной истории несколькими страницами позднее уже прямо упоминается госпитализация одной из сестёр. Возможно, первая сводка была заполнена до получения более подробного семейного анамнеза и позднее просто не исправлялась. Во всяком случае, даже внутри одной медицинской карты краткие сведения и более подробная история не полностью совпадают.

Последняя строка семейного раздела читается значительно хуже. По всей видимости, врач отмечает какие-то особенности трёх сестёр, связанные с их художественным темпераментом или эксцентричностью, но точную формулировку восстановить не удалось.

Далее начинается раздел о предыдущем состоянии самого Уэйна. Его обычный темперамент характеризуется одним словом — reserved, то есть сдержанный или замкнутый. Алкоголь он, согласно записи, не употреблял вовсе; судорог в прошлом не отмечалось.

Отдельно снова упоминается несчастный случай 1914 года. Уэйн получил сотрясение мозга и находился под наблюдением врачей, однако в карте прямо записано, что он полностью восстановился и оставался здоровым до периода примерно за два года до поступления в Бетлем. Это ещё раз плохо согласуется с поздней версией, согласно которой именно травма 1914 года непосредственно привела к психическому заболеванию.

В разделе о предыдущих эпизодах говорится, что примерно за три года до поступления, то есть около 1922 года, Уэйн начал почти непрерывно что-то писать. Некоторые из этих текстов, по мнению автора записи, представляли собой бессмыслицу. Олдерридж, которая, судя по всему, имела возможность ознакомиться с этими материалами, отдельно отмечает, что многие тексты действительно выглядели довольно бессмысленно, хотя местами в них неожиданно встречались красивые поэтические пассажи.

Затем Луис стал отказываться ложиться спать, резко реагировал на попытки окружающих ему помешать и временами становился агрессивным. Одновременно усиливалась уже знакомая нам подозрительность: Уэйн начал считать, что люди крадут у него вещи.

Наблюдения врачей

Первое наблюдение

Early Greek

Дальше в деле начинаются датированные записи врачей — по сути, краткие заметки о состоянии Уэйна в разные периоды его пребывания в Бетлеме.

Первая из них датирована 31 августа 1925 года, то есть была сделана примерно через неделю после поступления. Врач снова указывает возраст Уэйна как 64 года и описывает некоторые «особенности голоса, манер и одежды». При этом из записи следует, что подобная эксцентричность сама по себе не воспринималась как нечто новое. Насколько удаётся разобрать текст, окружающие и раньше считали Уэйна несколько необычным, однако не воспринимали эти особенности как признак заболевания. Он не отличался особой общительностью и совершенно не обладал деловой хваткой.

Далее врач пытается обозначить начало более серьёзных изменений. Он снова упоминает несчастный случай 1914 года, а затем помещает последующие перемены на фоне войны и резкого падения спроса на работы Уэйна. Его характер постепенно изменился: художник стал подозрительным и раздражительным, а позднее появились бредовые идеи преследования (delusions of persecution). Отдельно отмечено, что до перевода в Бетлем Уэйн находился в Спрингфилдской больнице, где симптомы стали более выраженными.

Следующая часть читается значительно хуже. Однако совершенно ясно, что после поступления в Бетлем Уэйн продолжал рисовать и по-прежнему был погружён в собственные теории. Врач также отмечает, что атмосфера больницы и полная смена окружения, по его впечатлению, оказали на художника стимулирующее воздействие. В тексте отдельно упоминается его работа с цветом, хотя точную формулировку этой части восстановить не удалось.

В конце состояние подводится довольно кратко: Уэйн по-прежнему представляет собой человека с фантастическими бредовыми идеями (fanciful delusions), тогда как его физическое состояние оценивается как хорошее для его возраста.

Эта запись интересна прежде всего тем, что врач довольно явно отделяет давнюю эксцентричность Уэйна от более поздних изменений. Необычные манеры, замкнутость и отсутствие всякой деловой хватки описываются скорее как особенности его прежнего характера, тогда как подозрительность, раздражительность и идеи преследования относятся уже к последующему периоду.

Кроме того, всего через неделю после поступления врач не описывает никакого общего разрушения творческих способностей. Напротив, Уэйн продолжает работать, а новая обстановка, по впечатлению автора записи, даже каким-то образом стимулирует его творчество.

Последующие записи

Дальнейшие записи довольно однообразны, но по-своему интересны: на протяжении нескольких месяцев врачи снова и снова отмечают, что состояние Уэйна практически не меняется.

В одной из первых заметок говорится:

«Изменений в состоянии пациента нет. Он занят своей работой, а его бредовые идеи остаются прежними».

4 сентября 1925 года появляется гораздо более важная для нас фраза:

«Состояние пациента совершенно не изменилось. По-прежнему выраженный бред. Он занят своими картинами; похоже, его техника нисколько не пострадала».

В следующих заметках снова повторяется практически одно и то же: «без изменений».

20 ноября врач пишет, что при разговоре с Уэйном почти не обнаруживает отличий от предыдущего описания. Художник продолжает рисовать, остаётся подозрительным и сохраняет свои бредовые убеждения; одна из фраз, вероятно, относится к идеям религиозного или божественного характера, хотя это место рукописи читается не вполне уверенно.

20 декабря:

«Изменений в состоянии пациента нет; он, похоже, вполне доволен своим положением».

А 14 февраля 1926 года:

«Без изменений. Пациент доволен, занят делом, но сохраняет выраженный бред».

A Kitten Line

17 сентября 1926 года врач снова отмечает, что общее состояние Уэйна осталось прежним, а его система бредовых убеждений остаётся столь же выраженной. Более того, разговор почти неизбежно возвращается к этим идеям: по словам врача, добиться от него обсуждения чего-либо другого практически невозможно.

Некоторое время Уэйну разрешали выходить из больницы в сопровождении сотрудника, и он очень хотел продолжать такие прогулки. Однако дальнейшие выходы запретили после того, как художник стал обращаться к незнакомым людям «в своей собственной манере». Что именно врач подразумевал под этой довольно расплывчатой формулировкой, из записи неясно.

При этом Уэйн по-прежнему много рисовал. И вот здесь впервые появляется более критическая оценка его работ:

«Он постоянно занят живописью, которая, похоже, стала несколько грубее и временами более причудливой, чем его ранние работы».

Физическое состояние при этом оставалось удовлетворительным.

Эта фраза особенно интересна на фоне записи годичной давности. В сентябре 1925 года врач считал, что техника Уэйна нисколько не пострадала; теперь в карте впервые появляется замечание об изменении самой манеры. Однако это всё ещё субъективная оценка наблюдателя, а не свидетельство измеримого разрушения художественных навыков. Уэйн продолжал постоянно работать, и никаких указаний на утрату способности рисовать в записи нет.

Заключительные записи

By The Fire

3 сентября 1927 года в записях появляется необычный эпизод. К сожалению, именно эта заметка написана настолько кошмарным почерком, что полностью восстановить текст не удалось.

Из читаемой части следует, что в тот день Уэйн был необычно беспокоен и возбуждён. Во время какого-то небольшого волнения в отделении он начал сопротивляться сотрудникам; другая фраза, возможно, указывает и на агрессивное поведение. В записи также совершенно ясно упоминается подозрение, что его пытаются отравить. Врач характеризует его состояние словами very excited & apprehensive — то есть Уэйн был сильно возбуждён и встревожен или напуган.

Таким образом, подробности происшествия остаются неясными, но общий смысл записи достаточно очевиден: 3 сентября 1927 года произошёл эпизод резкого возбуждения, сопровождавшийся сильным беспокойством, подозрениями в отравлении и сопротивлением персоналу.

Уже через месяц, 3 октября 1927 года, появляется совсем другая по тону запись:

«Он снова успокоился и пишет несколько хороших картин».

В следующей заметке говорится:

«Состояние остаётся удовлетворительным».

После этого медицинская карта становится почти совершенно однообразной. На протяжении следующих лет врачи оставляют около трёх десятков кратких отметок, в большинстве случаев состоящих буквально из двух слов:

No change — «без изменений».

Последняя такая запись датирована 19 апреля 1930 года. Вскоре после этого в карте появляется уже административная отметка о переводе Уэйна в Нэпсберийскую больницу. 30 мая 1930 года он покинул Бетлем и был переведён в Нэпсбери, где провёл оставшиеся годы жизни.

Таким образом, почти пять лет бетлемских записей не показывают простой линии непрерывного ухудшения. Основные бредовые убеждения сохранялись, временами возникали отдельные эпизоды сильного возбуждения, однако между ними состояние годами оставалось стабильным. Всё это время Уэйн продолжал рисовать: в одних записях врачи прямо отмечали сохранность его техники, в других — хорошие картины, хотя однажды и заметили, что манера стала грубее и причудливее.

Письмо

Интересно, что к делу также приложено письмо, которое сам Уэйн написал доктору Джону Портеру-Филлипсу, одному из врачей Бетлема. Точная дата неясна: её можно читать либо как 6 Oct (6 октября), либо как 6th 26 (26 июня).

Документ написан довольно аккуратным ровным почерком и представляет несомненный интерес. Некоторые слова разобрать очень трудно, поэтому приведённый ниже перевод следует считать приблизительным:

Дорогой доктор Филлипс,

Сегодня в главной столовой пациент, сидящий рядом со мной, (…) внезапно дёрнул меня за одежду и что-то тихо сказал (…). Поскольку нынешние неопределённые обстоятельства и изменения температуры влияют на нестабильных пациентов (…), я счёл необходимым как можно резче крикнуть ему в ухо: «Тихо!» и «Проснитесь!». Это успокоило его.

Он был сильно измотан после шести месяцев работы в кухонной подсобке (…), и с тех пор его восстановление стало вопросом времени, поскольку любое дальнейшее возбуждение расстраивает его, а сейчас ему трудно даже нормально поесть.

Его зовут мистер (…). Я поговорил об этом со старшим по столовой, чтобы тот знал о его состоянии и о результате этих нескольких слов.

Моё собственное состояние постоянно улучшается благодаря постоянной работе, и теперь я способен понимать, как лучше поступать.

Искренне ваш,
Луис Уэйн

Название неизвестно

Само существование этого письма плохо сочетается с примитивной картинкой, которую иногда рисуют в популярных рассказах об Уэйне: будто его разум неуклонно «распадался», а вместе с ним неизбежно разрушались все остальные способности. По крайней мере в этом документе 1928 года никакого общего исчезновения способности писать, наблюдать происходящее и формулировать довольно сложные мысли не видно. Письмо имеет понятную цель и вполне последовательную структуру: Уэйн описывает происшествие, объясняет собственные действия, сообщает результат и в конце кратко говорит о своём состоянии.

При этом назвать письмо совершенно обычным тоже трудно. Некоторые фразы выглядят странно — хотя здесь ещё раз необходимо помнить о плохой читаемости отдельных слов, — но гораздо интереснее уверенность Луиса в собственной интерпретации происходящего. Он наблюдает другого пациента, объясняет его состояние усталостью, возбуждением и внешними обстоятельствами, самостоятельно вмешивается, а затем сообщает о случившемся сотруднику столовой и врачу.

Особенно показательно звучит последняя фраза, которая читается довольно отчётливо: “My own condition is a constant improvement by constant work and I am enabled to know what is best to be done.”

Получается любопытное смещение ролей: пациент Бетлема фактически ставит себя в позицию наблюдателя и помощника, способного судить не только о собственном состоянии, но и о состоянии окружающих. Это особенно интересно на фоне более ранних документов, где Уэйн объяснял происходящее вокруг себя «токами», электричеством и другими необычными воздействиями.

Важно, однако, не впасть и в противоположную крайность. Многие описанные им обстоятельства вполне могли быть реальными. Другой пациент действительно мог уставать, плохо есть и возбуждённо вести себя в столовой; Уэйн действительно мог прикрикнуть на его, после чего тот успокоился. Поэтому письмо не позволяет отделить совершенно точное наблюдение от своеобразной интерпретации. Интерес представляет прежде всего то, как Уэйн организует эти наблюдения в связное объяснение и какую роль отводит в происходящем самому себе.

Проверка зрения

К делу приложена и небольшая отдельная записка от 9 апреля 1926 года, по всей видимости связанная с проверкой зрения. В ней указаны показатели для обоих глаз — примерно +2.5 для дали и +4.25 для чтения, после чего стоит пометка ordered, то есть, вероятно, были заказаны соответствующие очки. Почерк здесь тоже не идеален, поэтому конкретные значения стоит воспринимать с осторожностью. В целом же документ, похоже, относится исключительно к коррекции зрения и непосредственного отношения к психиатрическому состоянию Уэйна не имеет.

Нэпсбери

Pleasant Daydreams

После перевода в Нэпсберийскую больницу 30 мая 1930 года Уэйн, по словам Дейла, некоторое время привыкал к новому месту. По сравнению с периодом в Бетлеме он казался более слабым, хуже ориентировался в повседневной жизни и сильнее погружался в свои бредовые представления. Он по-прежнему говорил об электрических воздействиях, а теперь к ним добавились и довольно странные идеи, связанные с холодом и «сосульками».

Порой Уэйн ошибался, узнавая людей, не вполне понимал, где находится, а разговор, начавшись совершенно нормально, мог довольно быстро становиться бессвязным. То же происходило и с письмами. Дейл приводит начало одного из посланий в Morning Post: оно начинается как рассуждение о равенстве возможностей, но уже через несколько строк превращается в практически бессвязный поток слов.

Физическое состояние тоже ухудшалось. По словам Дейла, врачи подозревали у Уэйна артериосклероз, а сам художник постепенно становился слабее. Уже 14 июня, вскоре после перевода, другой пациент подставил ему ногу; Уэйн упал и сломал левую ключицу. Особенно его это, впрочем, не остановило: художник продолжил рисовать, благо одинаково хорошо владел обеими руками.

Когда Уэйн освоился, он снова начал много работать. Персонал относился к нему с симпатией, а просторные сады Нэпсбери позволяли часами сидеть на улице и рисовать практически без помех.

Уэйн продолжает рисовать

Несмотря на ухудшение общего состояния, Дейл снова делает довольно примечательное наблюдение: художественное мастерство Уэйна, по его мнению, почти не пострадало.

Mother with Kitten

Он продолжал рисовать кошек, но теперь обращался и к другим сюжетам — создавал яркие пейзажи, странные сцены с реками и декоративные композиции, в которых иногда прятались стилизованные кошачьи фигуры. Некоторые из этих узорчатых работ сёстры довольно пренебрежительно называли «обойной ерундой» (wallpaper rubbish), поскольку не считали их пригодными для продажи. При этом сложность и детальность таких рисунков хорошо показывают, какую тонкую работу Луис всё ещё был способен выполнять.

Любопытно, что при создании кошек он, по словам Дейла, по-прежнему пользовался старым профессиональным приёмом: находил в журналах человеческие лица с подходящим выражением и переносил его на кошачью морду. Особенно ему нравилось лицо популярного тогда киноактёра Булла Монтаны.

Иногда Уэйна удавалось буквально подкупить фруктами, чтобы сподвигнуть нарисовать картину (так, он очень любил апельсины, и друзья периодически присылали их в больницу). А иногда происходило наоборот: художник приносил медсестре готовый рисунок и совершенно буднично говорил что-нибудь вроде: «Вот, пожалуйста. А теперь фунт помидоров».

В 1931 году в Лондоне организовали ещё одну большую выставку работ Уэйна — на этот раз главным образом для помощи его сёстрам. Владелец Brook Street Galleries Алекс Фрейзер бесплатно предоставил помещение и взял на себя расходы на печать каталога и рассылку приглашений.

Выставка открылась 20 июля и первоначально должна была продолжаться до 14 августа. В каталоге было представлено 204 работы. По словам Дейла, интерес оказался настолько большим, что выставку в итоге продлили до девяти недель.

Daily Express позднее сообщала об успехе выставки и о том, что благодаря собранным средствам удалось сохранить дом семьи Уэйна в Брондсбери. По приведённым Дейлом сведениям, заказы поступали даже из США, Индии и континентальной Европы, а для сестёр удалось собрать около тысячи фунтов.

Без названия

Самому Уэйну нравилось осознавать, что внешний мир его всё ещё помнит. Он продолжал рисовать, и даже газетные публикации того времени подчёркивали не исчезновение способности работать, а появление в его поздних произведениях какого-то нового художественного качества.

Известность имела и вполне практический эффект. По словам Дейла, персонал понимал, что в любой момент в больницу могут приехать журналисты узнать, как поживает знаменитый художник, поэтому за Уэйном особенно следили, а вместо обычной больничной одежды ему позволяли носить аккуратный твидовый костюм.

При этом было бы ошибкой сделать из сохранённой способности рисовать вывод, что Уэйн к старости просто оставался безобидным чудаком. Его бредовые идеи никуда не исчезли, речь временами становилась бессвязной, а самостоятельность в повседневной жизни заметно снижалась.

Он приобрёл навязчивый страх холода. Даже в самый жаркий июльский день Уэйн мог закрывать окна со словами «ледяные ветра уже здесь» и закутывался в несколько слоёв одежды: шерстяные вещи, шарф, перчатки и шапку, которую иногда не снимал даже в постели.

Уговорить его нормально помыться или переодеться тоже становилось всё труднее. Появились необычные пищевые и медицинские привычки: например, он чрезвычайно полюбил жидкий парафин и без присмотра не только пил его, но и втирал в волосы. Когда персонал препятствовал подобным занятиям, Уэйн мог раздражаться, требовать полицию и даже начинать лаять как собака.

Получается довольно странное, но важное сочетание: человек всё хуже справляется с некоторыми элементарными сторонами повседневной жизни, может говорить бессвязно и сохраняет выраженные бредовые убеждения — и при этом всё ещё способен создавать технически сложные рисунки.

В 1934 году вышла последняя опубликованная при жизни Уэйна книга — Louis Wain’s Great Big Midget Book, созданная при участии его сестры Клэр. По Дейлу, часть опубликованных там рисунков была сделана совсем недавно, уже в больнице.

Даже в последние годы Уэйн время от времени продолжал работать. Пресса отмечала, что рисовать ему становилось всё труднее, однако временами он по-прежнему брался за дело «с энергией и умом». Сотрудники больницы и их дети позднее вспоминали Уэйна как тихого, добродушного старика с окладистой седой бородой, который мог сидеть в саду, разговаривать с детьми и раздавать им рисунки.

Что это была за болезнь?

"Dr. Alan Barham Carter As A Cat", почти наверняка 1933 год

Отдельная глава книги Дейла посвящена попытке понять, чем именно болел Уэйн. Первоначальный медицинский раздел биографии был написан психиатром Дэвидом Л. Дэвиесом, хотя в переработанном издании 1991 года текст был существенно пересмотрен, поэтому далеко не каждую формулировку здесь можно автоматически приписывать именно ему.

Начинается глава с весьма разумной оговорки: ставить психиатрический диагноз человеку спустя десятилетия после его смерти крайне сложно. Тем не менее далее автор приходит к довольно определённому выводу: Уэйн страдал шизофренией. В качестве аргументов он рассматривает постепенное развитие бреда, изменение поведения, подозрительность и последующее ухудшение способности нормально ориентироваться в повседневной жизни. В ту же схему он включает и сестру Уэйна Мари, которую также ретроспективно считает страдавшей шизофренией.

Более того, многие особенности характера Луиса задолго до госпитализации — замкнутость, эксцентричность, фантазирование, склонность уходить от основной темы разговора, необычные теории об электричестве и здоровье — трактуются как ранние проявления некой врождённой предрасположенности. В финале автор фактически предполагает, что и Луис, и Мари родились с повышенной восприимчивостью к развитию шизофрении, а жизненные трудности лишь постепенно усилили уже существовавшие особенности.

Pensive Puss, 1934

К этой интерпретации, однако, стоит относиться осторожно.

Во-первых, она сама является ретроспективной. В сохранившейся карте Бетлема диагноз Уэйна записан не как schizophrenia, а как paraphrenia. Парафрения и шизофрения исторически были тесно связаны, а границы этих диагнозов со временем менялись, однако это не были просто два названия одного и того же заболевания. Парафренией обычно обозначали психотические состояния с выраженной системой бредовых убеждений при сравнительно большей сохранности личности и других психических функций.

Позднее само понятие шизофрении расширилось, а парафрения постепенно вышла из широкого употребления. Поэтому вполне возможно, что автор главы фактически переосмыслил диагноз 1920-х годов в рамках более поздней психиатрической системы.

Во-вторых, некоторые рассуждения главы хорошо показывают, насколько психиатрический язык менялся со временем. Например, прежнюю застенчивость, фантазирование и эксцентричность Уэйна автор связывает с «шизоидной личностью», рассматривая её почти как слабое проявление тех же особенностей, которые позднее обнаружились при шизофрении. Сегодня проводить такую прямую линию между необычным характером человека и последующим психотическим расстройством было бы очень рискованно.

То же относится к ранним теориям Уэйна. Действительно, здесь есть любопытная преемственность: ещё в 1890-е годы он рассуждал об электричестве, эфире, здоровье и воздействии физических сил на организм, а во время болезни электрические «токи» и эфир уже стали частью его бредовых убеждений. Но сходство содержания ещё не доказывает, что ранние фантазии сами по себе были симптомами болезни. Уэйн вообще был человеком с богатым воображением, увлекался популярной наукой и строил довольно дикие теории задолго до появления очевидного психоза.

Cats' Christmas. Олдерридж относит эту картину к 1935 году. Отмечу, что данный файл, судя по всему, был зачем-то инвертирован по вертикальной оси

При этом глава обращает внимание на важную вещь: состояние Уэйна плохо похоже на простое глобальное разрушение всех умственных способностей.

Автор рассматривает возможность органического заболевания мозга, связанного с возрастом, сосудистыми изменениями или последствиями старой травмы, но отмечает, что многие способности Уэйна оставались сравнительно сохранными на протяжении долгого времени. Даже во время болезни современники неоднократно отмечали сохранность его художественного мастерства.

Именно это особенно хорошо согласуется с медицинской картой Бетлема. В ней одновременно существуют две, на первый взгляд почти противоречащие друг другу вещи: выраженный и стойкий бред — и человек, который продолжает работать, разговаривать с окружающими, писать связное письмо и создавать картины, иногда прямо характеризуемые врачами как хорошие. В этом отношении исторический диагноз «парафрения» оказывается особенно любопытным. Он сам по себе ничего не говорит о том, какой диагноз Уэйн получил бы сегодня, однако хорошо сочетается с тем, что видно в сохранившихся записях.

«Калейдоскопические» кошки

Название и дата неизвестны

Самая известная история об Уэйне выглядит примерно так: сначала он рисовал вполне обычных кошек, затем болезнь прогрессировала, изображения становились всё более странными и геометрическими, пока наконец кошка почти полностью не растворилась в симметричном абстрактном узоре.

Насколько я понимаю, началась эта история спустя одиннадцать лет после смерти художника, когда две его работы появились в книге Psychotic Art, дабы проиллюстрировать «распад концептуального мышления» и «склонность к стилизации», якобы характерные для шизофрении. В последующие десятилетия «фрактальные коты» появлялись и в других книгах, где с умным видом сообщалось: посмотрите, как по мере ухудшения состояния пациента менялись его работы, становясь всё более странными и пугающими.

Проблема в том, что эта знаменитая последовательность, судя по всему, не имеет никакого отношения к реальной хронологии создания картин.

В 1930-е годы психиатры Эрик Гуттман и Уолтер Маклей занимались изучением художественного творчества в связи с психическими расстройствами и собирали соответствующие материалы. Позднее их коллекция стала частью собрания музея Бетлема. Именно Маклею принадлежит ключевая роль в возникновении привычной истории о развитии искусства Уэйна.

В письме от 31 июля 1939 года, отправленном в больницу Нэпсбери, Маклей рассказывал, что нашёл в небольшой лавке в Ноттинг-Хилле несколько рисунков Уэйна, выполненных в совершенно разных стилях. Всего таких работ оказалось восемь. Среди них были вполне традиционные кошачьи портреты, более декоративные изображения, кошки, окружённые сложными цветными узорами, и почти полностью абстрактные симметричные композиции.

Зная, что художник много лет провёл в психиатрических больницах, Маклей предположил, что одни работы были сделаны раньше, а другие — на более поздних стадиях болезни. В том же письме психиатр запрашивал информацию о состоянии художника в последние годы жизни и о том, продолжал ли тот рисовать.

В полученном ответе сотрудник больницы сообщил, что Уэйн был погружён в работу вплоть до своей смерти, его картины оставались очень хорошими, хотя в последние годы стали заметны некоторые признаки ухудшения техники. Олдерридж с раздражением отмечает, что, несмотря на это и на отсутствие дат у большинства работ, Маклей всё равно продолжил исходить из предположения, что «распадающиеся коты» были нарисованы уже на более поздних стадиях болезни.

Happy Flower Cat, 1933

Итак, ещё раз: Маклей сам расположил эти восемь рисунков в предполагаемом хронологическом порядке, который, по его мнению, демонстрировал постепенное ухудшение психического состояния художника. Никаких дат, подтверждающих такой порядок, у него не было. Интересно, что Олдерридж отмечает: виденная ей «последовательность Маклея» действительно соответствует той, что представлена в начале данной статьи, однако, похоже, порядок картин меняли по крайней мере дважды.

Дейл довольно едко описывает возникшую ситуацию латинским выражением post hoc ergo propter hoc: если одно поставили после другого, это ещё не означает, что первое превратилось во второе. Более того, известные нам свидетельства и медицинские записи плохо согласуются с такой красивой линейной схемой.

В Спрингфилде Уэйн продолжал много рисовать, а после перевода в Бетлем врачи поначалу вообще не видели заметного ухудшения его художественных способностей. В Нэпсбери история становится ещё показательнее. По воспоминаниям одной из медсестёр, в 1933 году Уэйн на некоторое время практически потерял интерес к кошкам и переключился на яркие геометрические орнаменты, которые там называли wallpaper designs — «обойными узорами». Но этот период продолжался лишь примерно до 1935 года. Затем, в том числе под давлением сестёр, которым нужны были более коммерческие работы, Уэйн снова вернулся к привычным кошачьим сюжетам.

Именно это особенно плохо укладывается в знаменитую последовательность Маклея. Если декоративные и почти абстрактные композиции действительно представляли собой необратимую стадию «распада» художественного мышления, то почему Уэйн после неё снова вернулся к прежней теме и вполне узнаваемым изображениям кошек? В действительности он в разные годы экспериментировал с орнаментами, абстрактными формами, цветом и привычными кошачьими сюжетами.

Правда и миф

Олдерридж пишет, что серьёзный толчок мифу о «распадающихся котах» дала работа британского психиатра, профессора Джорджа Моррисона Карстэрса Art and Psychotic Illness, опубликованная в медицинском издании Abbottempo в 1963 году. Несколько лет спустя Карстэрс развил ту же тему в материале The Madness of Art («Безумие искусства»), вышедшем в The Observer в 1966 году.

Карстэрс работал в больнице Модсли, где в своё время также трудился Маклей, и стал своего рода специалистом по коллекции Гуттмана — Маклея. В статье он демонстрирует несколько картин из уже набившей оскомину последовательности, при этом переставляя некоторые из них в другом порядке. Карстэрс пишет, что сначала из-под кисти Уэйна якобы выходили «реалистичные, милые и полные жизни» животные, но затем они становились «всё более стилизованными, фрагментированными, устрашающими и странными».

Just a Few Lines

В своей монографии Олдерридж выступает резко против подобных интерпретаций, с грустью отмечая, что развеять этот миф теперь практически невозможно, особенно когда он разлетелся не только по многочисленным книгам, но и по интернету. Патриция обращает внимание на то, что четыре картины были выполнены цветными карандашами, а остальные четыре — гуашью, причём первые две фактически никак не связаны с остальными, а третья вообще не связана ни с одной другой работой из группы.

Оставшиеся изображения действительно имеют между собой больше общего, однако Олдерридж предлагает рассматривать их не как последовательные стадии «распада» кошки, а как декоративные композиции, построенные вокруг узнаваемого изображения кошачьей головы и орнамента пейсли. Подобные узоры были хорошо знакомы Уэйну: они широко использовались на кашмирских шалях и их европейских, прежде всего шотландских, вариантах, чрезвычайно популярных во второй половине XIX века. Кроме того, текстильная тема была ему близка и по семейному окружению: его дед занимался производством шёлка, а отец работал коммивояжёром в фирме, торговавшей тканями.

Особенно важно, что подобные изображения вовсе не были характерны для позднего творчества Уэйна. Олдерридж пишет, что они, насколько известно, практически уникальны. Позднее были обнаружены другие его рисунки, близкие к одной из работ серии, однако на них изображены отдельные элементы пейсли, а не «распадающиеся» кошки. Известны и больничные работы, где такой орнамент соседствует с изображением кошки или заполняет её силуэт, но других примеров, где сама кошачья голова словно конструируется из узора, исследовательнице обнаружить не удалось.

Ещё более показательной оказалась техника исполнения. Некоторые орнаментальные рисунки Уэйн предварительно размечал квадратной сеткой, по которой затем тщательно выстраивал композицию. Следы такой сетки заметны и на нескольких картинах из знаменитой серии. По мнению Олдерридж, это свидетельствует не о спонтанном распаде изображения, а, напротив, о сознательном и продуманном процессе конструирования — об «интеграции», а не «дезинтеграции».

Наконец, на вопрос, зачем Уэйн вообще создавал столь необычные работы, Олдерридж предлагает самый простой ответ: а почему бы и нет? Даже во время болезни он оставался искусным художником и не утратил способности создавать сложные композиции. В больнице ему больше не приходилось постоянно выпускать коммерческие картинки, которые должны были приносить деньги, а значит, появилось больше свободы для экспериментов. Уэйн любил кошек, яркие цвета и декоративные узоры — и вполне мог просто соединить всё это в своих работах.

Таким образом, превращать эти восемь изображений в своего рода визуальную медицинскую диаграмму — «вот здесь нормальный Уэйн, здесь начинается шизофрения, а здесь личность окончательно распалась» — исторически совершенно не оправданно. Дейл приходит практически к тому же выводу: перед нами просто несколько произведений Уэйна, созданных в разные периоды его жизни. То, что кто-то позднее выстроил их в эффектную последовательность, рассказывает нам гораздо больше о том, как эти картины интерпретировали в XX веке, чем о действительном развитии болезни художника.

— Cat & Mouse team

Rīga, 2026